Алексей Фомин 
Спасти империю!

Время московское – 4

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6717927
«Спасти империю!: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1702-5
Аннотация

Наш современник, заброшенный в шестнадцатый век, не только выжил, но и неплохо там устроился, став одним из богатейших людей государства. Но останавливаться на этом он не имеет права. Вот и приходится лезть в политику, втираться в царское окружение. А один день, проведенный в этом серпентарии, можно смело засчитывать за десять. Но и здесь вроде он начал осваиваться: мало того что убить себя не дает, так еще умудрился самого Малюту Скуратова завербовать. Да и молодой царь почти что в друзьях у нашего героя. Только, оказывается, этого недостаточно, чтобы всерьез влиять на события. Есть еще некий тайный орден, вершащий судьбы всего человечества. И без «разборки» с главой этого ордена не спасти империи. Ни в прошлом, ни в будущем.

Алексей Фомин
Спасти империю!

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

I

Занятно все-таки устроена психика человеческая. Скорее даже не просто психика, а вся психоэмоциональная сфера в целом. Ведь частенько бывает так, что сознание диктует человеку одно, подсознание шепчет ему о втором, а инстинкты просто вопят о третьем. И на все это накладывается целая гамма чувств и эмоций, испытываемых человеком во время этого дичайшего душевного раздрая.
Еще несколько минут назад, засыпая на пухлых царских перинах, Валентин чувствовал себя отпускником-курортником, отправляющимся к теплому морю, чтобы понежить себя любимого сладчайшим бездельем после тяжких трудов и не самых простых испытаний. Но стоило ему проснуться в лобовской лаборатории и вкратце доложить о результатах своего полета, как его мозг принялась терзать отвратительная, но оттого не перестающая быть справедливой, мыслишка: «Скорее, скорее! Время здесь и время там – это примерно один к десяти. Я должен успеть вернуться в шестнадцатый век, пока этот чудик Михайла Митряев еще спит сладким сном. Не то он мне там таких дел наворотит…»
А вот этого никак нельзя было допустить. Ведь первый день в Александровской слободе сложился как нельзя лучше. Все, что Валентин планировал вместе со своими друзьями, удалось претворить в жизнь на «пять» с плюсом. И результат не замедлил сказаться – дружеское расположение молодого царя, считай, завоевано, да и всесильный регент, царский дядька Никита Романович, отнесся к гостям весьма благосклонно. Царские дружки, сопляки избалованные, восприняли, правда, Валентина в штыки, но это ерунда. Чувствуют пацаны, что их мягко, вежливо, но настойчиво взялись оттирать от царя, вот и злобятся.
Но Валентина они беспокоили меньше всего. Да, они здесь внешний антураж создают. Все эти дикие выходки и проделки, шокирующие добропорядочных бояр и пугающие попов, – их извращенного ума и шаловливых ручек дело. Но погоду здесь делают не они. Есть в слободе люди посерьезнее. И пострашнее. Об этом Валентин догадывался еще в Ярославле, а первые часы пребывания в Александровской слободе лишь утвердили его в этом мнении.
Знакомство с царевичем Иваном Ивановичем и вручение ему подарков прошло на «ура». Новый знакомец так приглянулся тринадцатилетнему Ивану, что он даже распорядился выделить в своем дворце покои для посланцев земства. Продолжиться знакомство с обитателями слободы и порядками, в ней царящими, должно было на пиру, на который Валентин и его друзья получили самоличное царское приглашение. Земцы едва успели расположиться на новом месте и обменяться первыми впечатлениями от увиденного (Валентин, правда, вместе с парой мастеровых еще успел поглядеть на зал, где обычно проходят пиры царские. Мастеровые кое-что обмерили, прикинули и пошли готовиться), как появился служка с уведомлением о том, что царь велит всем собраться в пиршественном зале. Вместе с приглашением он вручил каждому из приглашенных земцев черную монашескую рясу.
О царских пирах в Ярославле говорили разное. И Валентин постарался собрать все эти слухи, сплести воедино и тщательно проанализировать их. Рассказывали о чудовищном пьянстве, о непотребных плясках с распутными девками, а также об издевательствах над земцами, тем или иным образом оказавшимися за пиршественным столом. Поначалу шутили хоть и грубо, но без членовредительства. Если же земец, избранный мишенью для идиотских шуток царского окружения, вместо того чтобы покорно стать всеобщим посмешищем, вдруг начинал сопротивляться, а паче того, еще и пытался пристыдить охальников, то заканчивалось это плохо. Могли и в загородку к медведю пихнуть, а то и просто, без затей, кинжал под ребро сунуть.
В этих слухах, в частности, упоминалось и о том, что на пир царевы люди сходились одинаково одетыми – в монашеские рясы. Это у них символизирует принадлежность к единому духовному братству, ну и смирение якобы. Уже на пиру рясы сбрасывались, и гульба после того шла так, что дым коромыслом. А случайно заехавшие в слободу либо приглашенные, не принадлежащие к опричному братству, сидели за столом в своем платье, без ряс. И это их сразу выделяло из общей массы. Здесь же Иван прислал своим гостям монашеские одеяния, чтобы они не отличались от всех своим видом. И это был добрый знак.
В назначенный час по коридорам, лестницам и переходам дворца потянулись черные ручейки «монахов», спрятавших лица под просторными капюшонами и смиренно сложивших руки на животе. Валентин, выглянув из своей комнаты, проводил взглядом одну группу эдаких вот «братьев» и, дождавшись появления второй, сделал знак своим – выходим, мол. Дон Альба, Силка и Ероха, тоже нарядившиеся в широченные рясы, пристроились вслед «монахам». Замыкал процессию ряженых Валентин.
У входа в пиршественный зал их невольные проводники, против ожидания, не остановились, а прошли внутрь через широко распахнутые двери и, разойдясь по залу, уселись каждый на свое место. Столы, стоящие буквой «П», не располагались посередине, а были смещены к одной из стен так, что в зале еще оставалось достаточно свободного места. У поперечины «П» с наружной ее стороны стояли стулья с высокими, прямыми спинками, покрытыми искусной резьбой. Вдоль остальных столов стояли простые лавки по обе стороны. «Монахи» уверенно, без суеты и какого-либо шума рассаживались по лавкам. Похоже, место каждого здесь было заранее определено и оставалось всегда неизменным.
Валентин с товарищами невольно притормозили, остановившись посреди зала и усиленно соображая, где бы им пристроиться. Стулья, судя по всему, предназначались для царевича и его приближенных. Там бы и надо было оказаться Валентину. Но эта часть стола до сих пор была не занята, а стать первым за царским столом Валентин по вполне понятным причинам не стремился. Неизвестно, сколько бы длилось это замешательство, но тут один из монахов схватил Валентина за рукав рясы и слегка потянул к себе. Валентин обернулся. Из-под низко надвинутого на лицо капюшона на него блеснули озорные глаза Ивана.
– Пойдем со мной, – молвил он.
– А мои друзья, ваше величество? – так же тихо спросил Валентин.
– Пусть сядут там… – Иван указал рукой на конец одного из столов.
Валентин последовал за царем, в то время как Ероха, Сила и дон Альба расположились там, где им было указано. Стоило царевичу занять свое место за столом, как места рядом с ним мгновенно оказались заняты. Валентин, не готовый к такому повороту событий, так и остался стоять несолоно хлебавши. Но не успел он присмотреть себе свободное место, как царевич пихнул кулаком в бок своего соседа.
– Федька, уступи место Михайле, – зашипел он на своего соседа справа.
– Отец магистр-игумен, негоже параклисиарху на куличках сидеть, – ответил тот. – Мне же молитву читать…
– Хорошо, – частично согласился с ним царевич, – сядь по леву руку.
– Но там же отец келарь сидит.
– Ничего, пересядет. – Иван дернул за рукав сидевшего слева от него. – Афонька, пошел вон.
Тот дернулся от неожиданности, но перечить не стал. Послушно поднялся и пересел на пустовавшее место в конце царского стола. В результате этой рокировки наконец-то освободилось место для Валентина. Едва он уселся справа от царевича, как тот зашептал ему на ухо:
– Про нас многие болтают нехорошее. Мол, чуть ли не богоотступники мы… Слышал небось?
Валентин лишь пожал плечами, не зная, что ответить на этот кажущийся столь простым вопрос. Но Иван и не ждал, оказывается, от него ответа, тут же уверенно заявив: – Брехня все это. Сейчас сам увидишь. На самом деле у нас тут строго. Орден монахов-воинов. Триста человек нас. И все сейчас за столом на трапезу собрались. Я – магистр-игумен, Федька Романов – параклисиарх, а Афонька Вяземский – келарь.
– Можно начинать, отец магистр-игумен? – прозвучало слева.
– Давай… – разрешил Иван.
Спрашивавший поднялся и, низко опустив голову, что, видимо, должно было обозначать высшую степень смирения и благочестия, нудным голосом принялся бубнить слова молитвы. Все «монахи», сидевшие за пиршественным столом, вслед за «отцом параклисиархом» склонили покрытые капюшонами головы к сложенным лодочкой ладоням.
«Как-то все это не очень по-православному выглядит, – заключил Валентин, глядя на эту картину. – Хотя могу и ошибаться. Эксперт я в этом вопросе никакой. Но ясно, что здесь больше игры, чем истинной религиозности. Параклисиарх… Келарь… Магистр-игумен… Вряд ли это исходит от Ивана. Скорее, Федьки Романова придумка. Ведь если мне не изменяет память, то он станет после Смутного времени не только отцом первого царя в династии Романовых, но и патриархом, и фактическим правителем. Оказывается, тяга к игре в монашество ему свойственна с юности…»
Пока Федька читал молитву, слуги покрыли столы скатертями из грубого, плохо отбеленного полотна и принялись уставлять их едой и питьем. На столах появились простые деревянные блюда с квашеной капустой, мочеными яблоками и солеными огурцами. Черный хлеб, нарезанный крупными кусками, положили перед каждым монахом. По куску на брата. На каждых четверых ставили на стол глиняный кувшин с каким-то напитком. И никакой посуды, если не считать глиняных же стаканов, поставленных перед каждым.
«Параклисиарх» закончил читать молитву и, осенив «братию» широкими размашистыми крестами, благословил начинать трапезу. Все так же молча, степенно, несуетно братья наполнили из кувшинов свои стаканы и принялись вкушать поданную им постную пищу, время от времени запивая ее небольшими глотками. За царским столом было все то же, что и за другими. Вот только стаканы наполнили слуги.
– Видишь, как у нас? – шепнул Валентину царевич. – Умеренность, скромность и благочестие.
– У-умм, – промычал Валентин, не зная, хвалить иль осуждать за столь примерное лицемерие.
– Ты еще завтра увидишь, как мы заутреню служим, как в колокола звоним… До свету начинаем.
– У-умм, – вновь промычал Валентин.
– Ты ешь, ешь… Чего же ты?
Валентин, побуждаемый царевичем, взял с блюда моченое яблоко и надкусил. Отличное яблоко! Надо бы разжиться здесь этим рецептом. В жизни Валентину не доводилось пробовать столь вкусных моченых яблок. Он отхлебнул из стакана. Пиво. Достаточно жиденькое. За без малого год, проведенный в шестнадцатом веке, Валентин привык к тому, что пиво здесь варят плотное и достаточно крепкое. У братьев же монахов даже пиво постное.
Время от времени царевич что-то шептал ему на ухо, и Валентин односложно отвечал: «У-умм», – неопределенно кивая. Царевичу, видимо, очень хотелось произвести благоприятное впечатление на представителя земства, а Валентин терпеливо ждал окончания затянувшегося первого акта. То, что представление затянулось дольше обычного, можно было понять по негромкому шуму, с некоторых пор возникшему за столом. «Братия», судя по всему, недоумевала, но выразить открыто свое удивление все же не спешила. Первым решился Федька Романов:
– Отец магистр-игумен, разреши… А?
Царевич обернулся к нему и замер в кратковременном раздумье. И тут Федьку неожиданно поддержал Валентин:
– Да, отец… Магистр-игумен, разреши.
– Давай, – радостно согласился царевич.
Федька вскочил на ноги и принялся стаскивать с себя рясу. Триста «монахов» только и ждали этого знака. Сразу же послышался гул множества голосов, шарканье ног и стук отодвигаемых лавок. Все как один дружно сдирали с себя рясы. Через несколько мгновений за пиршественными столами сидели не занудные монахи, а триста прекрасных витязей, блистающих золотой парчой своих нарядов. И со столами произошло чудесное превращение. Полотняные скатерти слуги свернули в большие узлы, унося в них постную еду и убогую посуду. На столах тут же оказались красные бархатные скатерти и серебряная посуда перед каждым гостем. На серебряных блюдах вносили в зал и расставляли разнообразную дичь. Были тут и лебеди в белоснежных перьях, сидевшие в посуде как живые, и жареные перепела, из тушек которых были сложены целые пирамиды, и много еще чего другого. «Да, – подумал Валентин, – кухня здесь – целое предприятие. Наверняка не меньше сотни человек трудится».
Но это было только начало, как оказалось. Во время наступившей части банкета уже громко звучали голоса, время от времени провозглашались тосты и здравицы. Заиграла музыка, но в целом все по-прежнему продолжалось чинно-благородно, ибо выпито было еще не так много. Наливали же всевозможные меды, и в питье никто никого не ограничивал. И часа не прошло, как слуги внесли в зал эту перемену блюд, еще не всех лебедей распотрошили, ободрав с них белые перья, еще не все тетерева, гуси и утки были доедены, как последовала новая перемена. На этот раз на столы стелили скатерти парчовые и посуду ставили золотую. Стол завалили всевозможными кушаньями из рыбы и мяса. Вино полилось рекой. Негромкую струнную музыку сменил хор в сопровождении целого оркестра рожечников. В зале появились скоморохи с медведем. Для начала они продемонстрировали примитивную и похабную пьеску, где толстопузый безмозглый боярин пытался соперничать с молодцом-опричником за любовь и благосклонность некой анонимной красавицы. Естественно, боярин, лузер и импотент, был посрамлен. Представление вызвало у публики бешеный восторг. Дальше скоморохи показали набор простеньких гимнастических и жонглерских трюков. В заключение мишка, держа в передних лапах шапку, отравился собирать подаяние со зрителей. Если кто-то из опричников, отвернувшись в сторону, не обращал внимания на мишку, тот, прижав к себе одной лапой шапку, второй начинал трясти невнимательного жадюгу за плечо. Накал эмоций у зрителей был запредельным. Тем более что выпито было уже немало.
Именно в этот момент Валентин почувствовал, что приспело время для демонстрации очередного подарка. Он склонился к уху Ивана и зашептал:
– Ваше величество, вы хотели увидеть то, что умеет тигр. Прикажите…
– Что? Здесь? – удивился царевич. – Ты же говорил, что он опасен.
– Конечно, опасен. Но он будет вместе со своим учителем. Ведь никто же не считает опасным вот этого медведя… – Валентин мотнул головой в сторону дрессированного зверя, удалявшегося от них. – Впрочем, как хотите…
– Хочу, конечно хочу, – зажегся царевич. – Вели привести его!
Валентин поднял руку над головой, и Силка, давно ожидавший этого сигнала, сорвавшись с места, выбежал из зала. А пир продолжался своим чередом. Царевы люди уже основательно поднабрались. Над столами повис гул голосов, по громкости соперничающий с хором и оркестром. Но в целом все было вполне пристойно. Никто никого за грудки не хватал, в морду не бил и ножиком не размахивал. «Да по сравнению с нашими свадьбами это просто детский утренничек», – усмехнувшись про себя, подумал Валентин.
Тигр дал знать о своем приближении громким рыком. Не сразу, постепенно смолкла музыка, оборвали свои споры пирующие. Сначала в зале появились двое мастеровых, расположивших большим квадратом на полу четыре ящика. Установили и тут же ретировались. Тигр вошел в зал, шествуя рядом со своим проводником-индусом смирно, как дрессированная собака. В зале мгновенно установилась мертвая тишина. Индус провел тигра по периметру квадрата, образованного ящиками, и усадил на один из них. В одной руке он держал цепь, идущую к ошейнику зверя, во второй – палку. Индус поднял палку, и тигр сел вертикально, как сурок, поджав передние лапы. Индус опустил палку, и тигр встал на ящике на все четыре лапы. Индус пристукнул палкой по полу, и тигр перепрыгнул на соседний ящик. Еще один пристук – и еще прыжок. Описав полный круг, тигр вновь сел на задние лапы. Индус заставил его соскочить на пол и подвел чуть ближе к зрителям. Он сам поклонился чуть не до земли, и тигр, припав на передние лапы, опустил на них голову. Получалось, что тигр тоже кланяется зрителям. После троекратного поклона индус, выбрав цепь почти до конца, направился к выходу. Зал загудел на множество голосов. Может, от восхищения, а может, и от радости, что эдакое страшилище убралось наконец.
– Эй, земский, и это все, что может твоя тигра? – язвительным тоном осведомился Федька Романов. – Последний облезлый мишка у скоморохов умеет гораздо больше.
– Он только начал учиться, – спокойно, не поддаваясь на явную провокацию, ответил Валентин. – Мишек скоморохи с младенчества обучают. А это взрослый дикий зверь, пару месяцев назад еще по лесу бегавший.
– Все одно… – Федька махнул рукой. – Чепуха!
Иван, до того молчавший, вдруг прикрикнул:
– Дурак, Федька! Мой тигра! Не смей! – И уже спокойно поинтересовался у Валентина: – А медведя он задерет?
– Ну, таких, как только что здесь был, так двух сразу. А то и больше, – уверенно заявил Валентин.
Обиженный Федька, сразу же потеряв интерес к обсуждаемому предмету, поднялся на ноги и заорал:
– Эй, музыканты! Чего замолчали? Федька, Петька, чего пригорюнились? Иль тигры испугались? Ну-ка станцуйте чего повеселее!
Братья Басмановы словно только и ждали этого призыва. Великолепным кульбитом, которому позавидовал бы и профессиональный гимнаст, перескочив через стол, они пустились в пляс. Тут же к ним стали присоединяться охотники показать себя в зажигательном танце. Но до братьев Басмановых остальным было как до Луны. То ли вина перебрали и отяжелели, то ли Басмановы были чудо как хороши.
– Эй! Эй! Эй! Жги! Давай! – заорал что есть мочи Федька и, заложив в рот два пальца, по-разбойничьи засвистел.
И вот тут-то в зал лебедушками, одна за другой, вплыли двадцать красавиц. Музыка стала ровнее, мелодичнее. Пройдясь мелким, семенящим шагом по свободной части зала, они свили хоровод и заскользили друг за другом по кругу, будто и вправду это скользят белые лебеди по зеркальной глади озера.
Словно громом пораженные этой красотой, все мужчины замерли на месте, и только Басмановы Федька с Петькой, влетев в девичий круг, стали отплясывать внутри него, но уже плавней и изящней, сообразуясь с ритмикой хоровода.
Про танцы на царском пиру – особый разговор. Людская молва утверждала, что именно в этот-то момент и начинаются самые большие безобразия – чуть ли якобы не до свального греха доходит. В подобную версию событий Валентин не верил, будучи еще в Ярославле, а уж тем более маловероятной она казалась ему теперь. И вовсе не потому, что был он необычайно высокого мнения о моральном облике обитателей Александровской слободы. Нет, ничуть. Он-то как раз понимал, что в опричные подобрались все как один – мерзавец к изуверу и клятвопреступник к садисту. Думать так его побуждало элементарное знание человеческой психологии. А уж изучению этой науки вечный студент Валентин Василенко посвятил вполне достаточно своего личного времени. Чтобы в компании из трехсот мужских рыл случилось нечто похожее на свальный грех, женских особей должно быть ну никак не меньше ста пятидесяти.
А вы себе можете представить коллектив из ста пятидесяти незамужних женщин, собранных в одном месте? Коллектив, единственная задача которого ублажать и веселить царевича и триста его дружков-оболтусов? Тем более русских женщин. Да такой коллективчик будет представлять собой сгусток энергии похлеще атомной бомбы. Он способен взорвать что угодно. Если бы Никита Романович совсем ополоумел и позволил своим сыночку и племяннику собрать такую толпу баб ради удовлетворения их молодецких инстинктов, то давно бы уже не было ни опричнины, ни Александровской слободы. Можно, конечно, нагнать девок силой, из-под палки, и держать их за решеткой. Это пожалуйста. Хоть сто пятьдесят, хоть полторы тысячи. Но такие девки не будут ни плясать, ни радоваться. Так что подобное решение отпадает. Поэтому Валентин и был уверен, что опричных подружек вряд ли больше двадцати. И то перебор.
Так и оказалось на самом деле – двадцать танцорш-лебедушек. И каждая из них может быть уверена в своей личной неприкосновенности в данный конкретный момент. Ибо слишком много среди этих молодых и горячих парней (а у каждого из них, между прочим, еще и кинжал за поясом) тех, кто жаждет быть первым, и почти нет никого, кто согласился бы сейчас стать вторым. А посему тот, кто протянет руки куда не следует, тут же по ним и получит.
Единый хоровод распался на пять маленьких хороводиков, движущихся не только вокруг своей оси, но и по большому кругу, по которому только что кружился большой хоровод. Скорость вращения возросла, движения танцорш стали резче. Теперь то одна, то другая, подпрыгивая, задирала ногу, отчего из-под юбок показывалась до середины голени голая нога. Это был даже не канкан, но у опричников подобные «па» вызывали весьма бурную реакцию. Однако дальше восторженных криков дело не пошло. «Ну да, – подумал Валентин, – положим, некоему Проньке, перевозбудившемуся от вина и лицезрения маленького кусочка женской плоти, и хотелось бы шлепнуть какую-нибудь Веселинку по мягкому месту, но Пронька прекрасно помнит, что к Веселинке ходит и Угрюм, и Рябой, и Павсикакий. Черт его знает, что они себе вообразят. Хлопнет ее Пронька, а кто-нибудь из них вдруг сдуру обидится да и воткнет ему в этот момент кинжал меж лопаток. Нет уж. Он, Пронька, лучше подойдет к ней, к Веселинке, завтра днем, когда народу не так много будет, даст ей гривенный, и благодарная Веселинка сделает ему хорошо. А сейчас – ну ее, эту Веселинку…
Женский кордебалет отплясывал еще какое-то время, после чего потные, уставшие девки покинули зал, даже не соблазнившись тянущимися к ним со всех сторон полными кубками. Надо полагать, выпить им было что и где. А может, и обрыдло им все это. Пьянка эта самая. Ведь не первый же день опричному движению.
– Видал, как танцуют? – поинтересовался Иван у Валентина. – Небось никогда не доводилось видеть такого? – Здесь Иван расхохотался. – Бояре как видят наши танцы, так сразу ругаться начинают. Кто Бога поминает, кто черта…
– Ваше величество, я рад, что вам нравятся танцы, ибо…
– Это смотря какие танцы, – перебил его царевич. – Такие, где девки телесами трясут, точно нравятся.
«Для них, людей шестнадцатого века, подобные развлечения небось верх утонченного разврата, – подытожил Валентин. – Пора и мне выкладывать на стол свои козыри».
– Ваше величество, я приготовил для вас еще один подарок.
– Да? Так давай его.
– Это не совсем обычный подарок. Это тоже танец.
– Так показывай!
Валентин вновь помахал рукой Силке, и тот выбежал из зала.
– Нужна небольшая подготовка, ваше величество.
Тут как раз последовала новая перемена блюд. Слуги убрали парчовые скатерти и застелили столы скатертями из белого набивного шелка. Появились фрукты, ягоды, сладости и орехи. Перемена блюд и суета, с этим связанная, оказались как нельзя кстати. За это недолгое время Валентиновы мастеровые, приведенные Силкой, успели установить дубовый шест, уперев его одним концом в пол, а вторым – в потолок.
– Зачем это? – удивился царевич.
Слуги уже покинули зал, и теперь все пирующие с интересом и недоумением взирали на вертикально установленный шест, возникший между столами. А тут и Ероха появился, ведя за руку девушку. Он довел ее до шеста и оставил в одиночестве, направившись к оркестру. Девушку эту нельзя было назвать упитанной, про нее даже не скажешь «в теле», хотя и худышкой она не была. То есть явно не из тех, про которых говорят: «Секс так и прет». Валентин нашел ее в Ярославле у скоморохов. Та скоморошья команда делала в своих представлениях сильный упор на гимнастику. И выделялся в этой команде один подросток. В отличие от остальных своих собратьев он был не только силен, гибок, скоординирован и резок. Он был еще удивительно пластичен и артистичен. Он умудрялся попадать в такт даже той варварской музыке, которая сопровождала выступление скоморохов и была не более чем фоном.
Валентин сразу же понял, что это девушка, переодетая мальчишкой. Для задуманного им она подходила идеально. А собрался он поразить царевича, обвиняемого общественным мнением в развратности, зрелищем, являющимся в двадцать первом веке практически общедоступным. И впрямь, кто из Валентиновых современников не видел стриптиза? Разве что деревенщина какая-нибудь, живущая в медвежьем углу, до которого даже сигнал телевизионного спутника не доходит.
Почему именно стриптиз? Потому что стриптиз – это разврат. А чем еще можно поразить развратников и завоевать их симпатии, как не развратом, да еще таким, о существовании которого они и подозревать не могли? Ведь здешние танцульки, по меркам Валентина, это никакой не разврат, а самый настоящий детский сад. Да и прочие любимые занятия парней, сидящих за этим столом, вроде «развлечений» с девками в земских селах во время набегов, это тоже не разврат. Это изуверство. А вот стриптиз – это разврат самый настоящий. Утонченный и изощренный.
За одиннадцать месяцев, проведенных в шестнадцатом веке, Валентин неоднократно имел возможность убедиться, что мы, люди двадцать первого, ничуть не умнее, не сильнее, не храбрее и не благороднее наших предков. Если уж в чем-то мы и продвинулись по пути прогресса и превзошли своих предков, то это как раз в тех самых человеческих качествах и в том самом опыте, которые искони относились к ведению сил зла. Вот на этой стезе люди шестнадцатого века против нас сущие младенцы. Именно использование этого своего «преимущества» помогло Валентину не просто выжить здесь, в совершенно новой, незнакомой ему обстановке, и за короткое время достичь высот могущества и богатства, став местным олигархом. Поэтому и в Александровской слободе он не стал изменять уже не раз опробованному методу. «Если уж вас, ребята, все считают развратниками, более того, вы сами, похоже, считаете себя развратниками, да еще и бравируете этим, то тогда, друзья, я вам покажу, что такое настоящий разврат», – думал Валентин в тот самый момент, когда его «воспитанница» подошла к шесту.
Заиграли гусли, ударил бубен, задавая ритм. Танцовщица подпрыгнула, ухватилась обеими руками за шест и подтянулась. Сделав мах ногами, она раскрутилась вокруг шеста и, совершив три оборота, опустилась на пол. Отпустив шест, она сделала несколько оборотов в сторону царского стола и обратно, раздув при вращении юбки пузырем. Тут же молниеносным движением она задрала подол верхней юбки и сдернула ее с себя. Зрители синхронно выдохнули: «Ох!» – и юбка, раскрученная над головой, полетела к ним. Треск раздираемой ткани – и она исчезла с глаз долой, будто ее крокодилы проглотили.
Дальше Юлька (так звали танцовщицу – Иулиания), попеременно кривляясь то у шеста, то выходя поближе к зрителям, снимала с себя юбку за юбкой, швыряя их в разные концы пиршественных столов. Гимнасткой Юлька была замечательной, да и танцовщица из нее получилась отличная (в Ярославле Валентин нанял ей учителя танцев и вместе с ним ставил номер). Публика забыла о вине и еде и неотрывно следила за танцем, то охая и рыча, то замирая в полной недвижимости.
Валентин внимательно наблюдал и за царевичем Иваном, и за остальными опричниками. Конечно, здесь были далеко не все царевы люди, а только верхушка, особо приближенные. Но среди присутствующих заметить рыбасоидов Валентину не удалось. Хотя сказать уверенно, что ему удалось рассмотреть все лица, он не мог. Все-таки триста человек как-никак. Да и собранный Лобовым каталог рыбасоидских физиономий, с которым Валентин ознакомился самым тщательным образом, мог быть далеко не полным. Требовалась более тщательная проверка. Но это уже не за столом.
Юлька танцевала около получаса. Все ее двадцать юбок перекочевали к наэлектризованной публике. Осталась она в одной рубашке, то и дело открывавшей ее ноги, когда она, ухватившись руками за шест, делала «свечку». Этот номер она повторила раз шесть, и каждый раз публика встречала его звериным, утробным ревом. Рубаху она снимала с себя долго, мучительно долго, изрядно потерзав публику, изжаждавшуюся до лицезрения обнаженного женского тела. И наконец-то рубаха была снята и полетела на царский стол, где и исчезла в мгновение ока. То, что увидела публика, завело ее больше, чем если бы Юлька предстала перед нею совершенно голой. В едином порыве все вскочили на ноги, еще мгновение – и, казалось, озверевшие опричники кинутся рвать на молекулы несчастную танцовщицу. Но… вновь заиграла музыка, за мгновение до того умолкшая, и Юлька продолжала танцевать, а опричники стоя, но оставаясь на своих местах, продолжали пожирать ее глазами, сопровождая ревом каждый ее трюк.
Одеяние Юльки, точнее, то немногое, что на ней осталось, для человека шестнадцатого века было даже более эротичным и удивительным, чем ее танец. Просто Валентин вовремя вспомнил о своей первоначальной бизнес-идее производить женское белье. Реанимировать эту идею в промышленных масштабах ему было уже ни к чему, но вот заказать индпошив небольшого количества комплектов нижнего женского белья показалось весьма перспективным. Трусики, бюстгальтеры и пояса были пошиты из плотного шелка и кружев со вставками в необходимых местах китового уса, а чулки – из тончайшего полупрозрачного шелка. В число «обшитых» попала и Юлька. Надо сказать, что, когда она надела на себя всю эту амуницию и увидела свое отражение в зеркале, самооценка ее выросла раз в десять. Не меньше. Валентин же (вернее, Михайла Митряев), которого она уважала и раньше за предоставленный ей жизненный шанс, стал для нее кем-то вроде полубога. Да и втрескалась, похоже, балаганная гимнастка Юлечка в своего господина и работодателя по самые уши.
Что может быть эротичнее молодой стройной женщины в нижнем белье? Особенно если на ножках у нее полуботиночки с десятисантиметровым каблучком? По мнению Валентина, такое зрелище было куда как развратнее и эротичнее обычной голой девки. Голых девок все видели. А вот такого… Реакция же друзей убедила его в собственной правоте. Процесс раздевания в танце надо остановить на уровне «до белья».
Завершая выступление, Юлька прокрутилась пару раз вокруг шеста на максимальной амплитуде, соскочила на пол и, не гася инерции, пробежала к царскому столу. Там поклонилась в пояс, замерев так на пару секунд, чем довела публику буквально до исступления.
– Ваше императорское величество, мой танец закончен. Разрешите мне удалиться…
По поводу этой фразы Валентин долго спорил с друзьями. Те настаивали, что Юльке ничего не нужно говорить, а надо просто выбежать из зала, а Ероха, Силка и дон Альба последуют за ней и прикроют ее какой-нибудь одежонкой. Но Валентину нужна была эта фраза, нужен был этот контакт танцовщицы с Иваном, чтобы перебросить мостик к дальнейшему.
Федька Романов вдруг поднялся на ноги и как сомнамбула потянулся к Юльке, но тут же получил от Ивана удар в плечо увесистым золотым кубком.
– Не лезь… Ко мне обращаются. – Тут уже сам Иван, как только что до него Федька, потянулся к Юльке. – Подойди поближе…
Вот этого-то момента и ждал Валентин. Мгновенно сориентировавшись, он ухватил царевича под руку и шепнул ему на ухо:
– Ваше величество, она не по этой части. Только танцевать горазда. А в любовной науке – дура дурой. Это я вам точно говорю. Сам сколько раз пробовал… Все без толку. Ничему не научишь. Но есть у меня одна… Такая мастерица! По всему свету искать будешь – второй такой не сыщешь. А уж сказок сколько знает…
Про сказки Валентин ввернул намеренно. Поговаривали, что царевич Иван, терзаемый страхами и дурными видениями, частенько не может ночью заснуть. И немудрено. Все-таки мальчишке четырнадцатый год всего. А в этой своей слободе да в набегах на земские деревни насмотрится днем всякого… Тут тебе и убийства, и насилие, и прочие иные изуверства. И взрослый после такого не заснет. Вот и стал к себе царевич звать на ночь сказочников. Чтобы засыпать, значит, под их сказки. Но со сказочниками – тоже беда. Где их наберешься, этих сказок, чтобы каждую ночь новые рассказывать? А за повторы царевич под горячую руку и прибить может.
Вот и решил Валентин одним выстрелом сразу двух зайцев убить – и ночную кукушку, которая будет по его заданию перекуковывать кукушку дневную, то есть Никиту Романовича, в постель к царевичу подложить, и решить окончательно проблему со сказочниками, чтобы никто лишний возле Ивана не отирался. Нехорошо, конечно, устраивать мальчишке «медовую ловушку». Педофилия это самая настоящая. Но если посмотреть с другой стороны… Он, царевич, так и так уже давно с девками и бабами путается. А то и еще чего похуже – с дружками своими, Басмановыми, как народ болтает. Так пусть уж лучше с одной, с приличной женщиной, которую ему Валентин подобрал.
Сказочный архив у Валентина был практически неисчерпаем. Одной «Тысячи и одной ночи» на сколько хватит… Но Валентин был уверен, что большого количества сказок его протеже и не понадобится. Она и без сказок найдет чем царевича занять и как побыстрей погрузить его в объятия Морфея.
В поисках такой мастерицы-«сказочницы» Валентин отправился на ярославское торжище, на одну из его улиц, где постоянно собирались представительницы древнейшей профессии. Подкатили они туда вместе с доном Альбой на легкой двуколке. Нарумяненные и наряженные жрицы любви стояли или прохаживались по тротуару вдоль забора какого-то склада, держа губами колечко с бирюзой.
– Здравствуйте, девочки, – громко поздоровался Валентин, когда дон Альба остановил двуколку.
– Здравствуй, боярин, – ответила ближайшая к нему девка, вынимая изо рта колечко. – Выбери меня…
Но тут же двуколку обступили и другие «жрицы».
– Меня, боярин… Меня… – твердили они. – Гляди, какая я ладная! А уж как любить тебя буду…
– Послушайте, девочки, не галдите все сразу, – попробовал навести хоть какой-то порядок Валентин. – Каждой из вас я дам сейчас по алтыну. Но вы мне честно скажите, кто из вас самая лучшая? Кто самая большая мастерица в вашем ремесле?
Эта попытка Валентина внести в разговор некую упорядоченность сразу же бесславно провалилась, так как раззадоренные обещанием дармовых денег девки вконец обезумели и лезли к двуколке, отталкивая друг друга и вопя:
– Я… Я… Я…
Валентин даже растерялся от такого напора бестолковых девок (ну как с такими людьми разговаривать?), но положение спас дон Альба. Он поднялся на ноги и, оттянув хлыстом самых наглых, взревел:
– Молчать, дурищи! Все назад!
Мера эта оказалась весьма действенной. Жрицы любви отлипли от двуколки и, вновь поднявшись на тротуар, выстроились в линеечку по его краю. Базар сразу же прекратился.
Валентин выбрался из двуколки и подошел к девке, стоящей первой с левого края. Он взял ее за руку и вложил в ладонь три копейки.
– Кто?
– Аська, – охотно ответила девка.
Он протянул деньги следующей.
– Кто?
– Аська…
Еще шаг.
– Кто?
– Аська…
Следующая.
– Кто?
– Я.
– Ты Аська?
– Нет. Ольга я. Но я самая лучшая.
Валентин смерил ее внимательным взглядом, переглянулся с доном Альбой и качнул головой.
– Нет. Молода слишком.
Следующая взяла деньги и, не дожидаясь вопроса, представилась:
– Аська – это я. Они не врут. Я действительно самая лучшая.
Внешность ничего, подходящая. Да и возраст соответствующий, не девочка уже.
– Дети у тебя есть? – поинтересовался Валентин.
– Зачем тебе мои дети, боярин? – удивилась она. – Ах, ты из этих… Тьфу! – Сплюнув, она бросила деньги на мостовую и отошла от края тротуара. – Поезжайте отсюда, бояре. Таких, какие вам нужны, вы здесь не найдете.
Следом за ней и другие отошли от края тротуара.
– Эй-эй, да вы меня не так поняли, – принялся оправдываться ошарашенный Валентин. – Мы совсем не такие! Мне просто нужно знать, есть ли у женщины дети, чтобы…
Но его, казалось, никто уже не слушал. Жрицы любви, словно позабыв о «боярах» и их обещании заплатить каждой по алтыну, уже вернулись на свои первоначальные позиции. Валентин поглядел на дона Альбу, словно спрашивая его: «Что же делать?» – но тот лишь пожал плечами в ответ. Валентин уже было собрался сесть в двуколку, чтобы уехать отсюда, как к нему подошла женщина лет тридцати и тронула его за рукав. Во время всеобщего ажиотажа среди ее товарок она, казалось, не проявляла никакого интереса к происходящему, спокойно стоя в отдалении.
– Я знаю, боярин, кто тебе нужен, – сказала она. – Эти соски… – презрительно улыбнувшись, она мотнула головой в сторону товарок. – Они даже не представляют, что значит быть лучшей. Понаехали тут… Вчера лишь из дремучих лесов повыбирались и вообразили себе… Деревенщина. – Она так и пылала горючей ненавистью и презрением к своим более молодым и, судя по всему, более удачливым коллегам. – Да они, если хочешь знать, боярин, вообще о мастерстве любви понятия не имеют. Только и умеют, дурищи стоеросовые, что лежать, как колоды, да болтать без умолку. Тьфу! Анчутки проклятые! – В сердцах сплюнув, она перевела дыхание и продолжала: – Тебе, боярин, Василиса-портниха нужна. Вот уж мастерица была! Она в свое время по всему Ярославлю гремела! И тогда она была непревзойденной. А уж с нынешними и сравнивать нечего.
– Так где найти ее, эту Василису? – заторопился Валентин. Он достал из кармана гривенный и сунул в руку женщине. – Да не стара ли она слишком?
– Не-эт… Я же поняла, что тебе нужно, боярин. Годков тридцать ей, не боле. И детишек двое: мальчик и девочка. Десяти и двенадцати лет. Уж и красавица она, и умна, и заботлива, и предусмотрительна, а ремеслом любовным владеет, как никто другой.
– Так где живет она?
– А давай сейчас прямо и покажу.
Валентин подсадил женщину в двуколку, следом уселся сам, и дон Альба тронул лошадь. По дороге они узнали от словоохотливой собеседницы, что Василиса не «работает» уже года три-четыре. На собранные деньги (большая редкость для особ этой профессии) купила себе дом. А при доме еще и мастерская имеется. Наняла четырех мастериц-белошвеек и шьет теперь детскую одежду на продажу. Живет, не бедствует.
Судя по рассказу, личностью Василиса была неординарной. Это уже хорошо. А остальное выяснится при личном контакте.
Остановились у небольшого ладного домика в Гончарной слободе. Проводница, спрыгнув с двуколки, громко постучала в калитку.
– Василиса, открой! Это я!
На стук открыла сама хозяйка. Пока она здоровалась со старой подругой, Валентин успел рассмотреть ее с высоты своей двуколки. Красавица, несомненно. Идеально чистая белая кожа без единой морщинки. А то, что тридцатник ей, это даже скорее хорошо. Да, фигура слегка отяжелела, зато появилась эдакая основательность, матерость. «Чисто внешне идеально подходит на роль любовницы-мамочки, – решил Валентин, – а как у нее со всем остальным, сейчас выясним».
Он слез с двуколки и подошел к женщинам.
– Здравствуй, Василиса. – Он вложил в ладонь проводнице еще один гривенный. – Спасибо, что проводила. Ты иди, нам с Василисой потолковать надо.
– Здравствуй, сударь. Не знаю имени твоего. – Василиса с интересом и без всякого страха или сомнения глядела на незнакомца, привезенного к ней старой подругой. Несомненно, та успела шепнуть ей, в связи с чем он разыскивает ее. – Извини, но делом, которое тебя интересует, я уж давно не занимаюсь. Не обессудь, ничем не могу помочь.
– Я Михайла Митряев, – представился Валентин. – Слышала, наверное, такую фамилию?
Василиса усмехнулась.
– Еще бы. Не только фамилию, но и имя твое слышала, и про то, как ты отчима своего из города вон направил, тоже слышала. Не думала, что ты так молод.
– Молодость – это недостаток преходящий, – изрек Валентин. Василиса рассмеялась. Похоже, новый знакомый начинал ей нравиться. – Земство меня, Василиса, послом к царю направляет. Боярская дума и купеческая гильдия считают, что я сумею молодого царя уговорить с раздором и разделением в стране нашей покончить.
– Что ж, Бог в помощь тебе, Михайла Митряев. Дело большое, а ты, видать, из молодых да ранний. Справишься – глядишь, и боярство тебе пожалуют.
– Боярство мне, Василиса, ни к чему. У меня и так есть все, что человек только пожелать может. Не о себе хлопочу. О родине нашей и обо всех людях русских печалюсь.
– Ты, сударь, человек большой, и заботы у тебя большие. От меня-то что тебе нужно? Я человек маленький, и мирок мой маленький, и делишки у меня маленькие. А все, что за пределами моего мирка делается, меня не касается.
– Ой ли? Слышала небось, что опричные с земскими вытворяют, когда на отдаленные деревни наезжают?
– Слышала. Я-то при чем?
– А ты думаешь, что если все так оставить, то рано или поздно они сюда не нагрянут? А у тебя детишки… Подумай, что с ними станет.
Она лишь пожала плечами и отвернулась в сторону.
– О таких делах пусть первые люди думают, а я самая распоследняя.
– Неправду говоришь. В своем ремесле ты тоже первая.
– Я уже говорила, ремеслом этим больше…
Но Валентин перебил ее, не дав договорить:
– Одному мне ничего не добиться. Со мной друзья мои едут. И каждый из них – первый в каком-либо деле. – Он кивнул в сторону двуколки. – Вон… Иван Альба, испанский дворянин, не одну войну прошел. Нет ему равных во владении любым оружием. И он о благе нашего народа думает. И другие так же. Нам лишь тебя не хватает.
– Ох… – тяжело вздохнула Василиса. – Ну и прилипчивый ты, как банный лист. Чего же ты хочешь от меня? Чтобы я вас там ублажала, пока вы за родину сражаетесь? – спросила и ехидно улыбнулась.
Это было уже кое-что. Хоть и гипотетически, но она уже допустила, что может стать членом команды. Теперь можно было перейти и к материальным стимулам.
– Ты заработаешь очень хорошие деньги. Твой сын станет членом купеческой гильдии. Разве не об этом ты мечтаешь? – Валентин внимательно посмотрел ей в глаза. – А по поводу того, что тебе придется нас ублажать… Может, тебе вообще никого не придется ублажать, – слукавил Валентин. – Нас-то уж точно.
– Чего же тогда ты, сударь, от меня хочешь? – искренне удивилась Василиса. – Что я могу? Неужто обшить кого надо?
Материальная заинтересованность, конечно, вещь очень важная, но идея, общая цель, общая задача куда важнее. Об этом Валентин знал не только из учебников бизнес-этики и корпоративного управления, когда-то пролистанных им, но и из собственного жизненного опыта. И Василиса, похоже, уже начала проникаться этой общей идеей.
– Царевич Иван сирота с шести лет, с тех пор как умерла его мать, царица Анастасия. Воспитывался у дядьки, без материнской ласки и женского влияния. Отсюда и та жестокость, та резкость в характере, о которых все говорят. Ты же станешь ему близким человеком, заместо матери ему будешь.
– Это каким же образом мне такое удастся?
На этот раз Валентин решил не лукавить:
– Он любит, когда ему сказки на ночь рассказывают. Я тебя представлю как знаменитейшую сказочницу в Ярославле. Либо…
– Либо?.. – переспросила Василиса.
– Либо, если не пройдет вариант со сказочницей, представлю тебя как величайшую мастерицу в любовных утехах.
Василиса аж захлебнулась от возмущения.
– Так ты меня хочешь в постель с мальчишкой уложить?! Ему же небось лет десять всего!
– Четырнадцатый пошел, – с совершенно невинным выражением лица поправил ее Валентин, решив вновь прибегнуть к маленькой хитрости. – Опять же не факт, что тебе придется с ним в постель ложиться. Ведь ты же всегда умела мужчинами вертеть, как твоей душеньке заблагорассудится. Как дело поведешь… Может, он сразу же к тебе сыновним почтением проникнется, и ни о какой постели и речь идти не будет. Да и… В конце концов, даже если разок-другой что приключится, то греха на тебе не будет. Не ты его развращала. Сама небось слышала, что развращен царевич уже давно и сверх меры. Не ты, так другая в его постели окажется.
– Слышала… – Василиса ненадолго задумалась. – Приезжай завтра, дам ответ.
Так бывшая проститутка, а ныне портниха и предпринимательница Василиса оказалась в команде Валентина.
– Проводи меня в опочивальню, – приказал царевич Валентину. – Он выбрался из-за стола и, слегка покачнувшись, оперся на плечо Валентина. Тут же к нему подскочили и братья Басмановы, и отец келарь, князь Афанасий Вяземский, но царевич твердо проговорил: – Пошли вон! Все пошли вон! Желаю, чтобы только Михайла меня до спальни провожал!
Столь резкое возвышение в дворцовой иерархии наверняка добавило врагов чересчур удачливому купцу, но Валентин по этому поводу не переживал. Волков бояться – в лес не ходить. А не для того ли он сюда ехал, чтобы стать доверенным человеком царевича и научиться им управлять?
Так, в обнимку, сопровождаемые доном Альбой, Силкой и Ерохой, добрались они до царской спальни, где Валентин сдал пьяненького царевича на руки денщику. Но Иван воспротивился, когда тот принялся раздевать его.
– Пошел вон! Михайла, ты помоги мне раздеться!
Еще Валентин не закончил раздевать царевича, как в дверь спальни постучали.
– Заходи… – разрешил Иван. – Кто это?
– Сказочница, ваше величество, – вкрадчивым тоном произнес Валентин. – Помните, я вам о ней говорил.
В полутьме, царившей в спальне, Василиса смотрелась даже эффектнее, чем при дневном свете. Она подошла к Валентину и мягко отстранила его рукой.
– Ваше величество, давайте я помогу вам сапожок стянуть. У меня ловчей получится. – Иван плюхнулся на постель, а его сапог каким-то непостижимым образом оказался в руках у Василисы. – Вы прилягте, ваше величество. Так сподручней будет. – Она легонько, едва коснувшись плеча, подтолкнула его, и Иван развалился на постели, раскинув руки в стороны. – Она взялась за второй сапог, но прежде чем стянуть его, медовым голосом промолвила: – Я тут сказочку для вас, ваше величество, приготовила… Рассказать, может?
– Д-да?.. Давай.
– Давным-давно, за тридевять земель, в одном восточном государстве…
«Ну, с богом… – подумал Валентин. – Начало положено. Мне уже тут нечего больше делать». На цыпочках он вышел из спальни и осторожно притворил за собой дверь.
– Т-ш-ш, – приложив палец к губам, прошипел он охранникам, стоящим по обе стороны двери. – Государь спит.
Перед тем как отправиться спать, Валентин заскочил к друзьям. У тех накопилась целая куча впечатлений, вынесенных ими с царского пира, и они наперебой принялись ими делиться с Валентином, но он вынужден был остановить их:
– Стойте, стойте, парни. Все завтра. Надо хоть немного поспать. А то эти местные сумасшедшие грозились поднять нас до света – заутреню служить.
– Ну и что? – удивился Ероха. – Подумаешь… Можно и не поспать разок.
А вот этого Валентин никак не мог допустить. Ему за эти несколько часов сна предстояло еще смотаться в двадцать первый век и обратно. Учитывая, что время в будущем течет во много раз медленнее, у него будет для общения с Лобовым не более нескольких минут.
– Михайла прав, – поддержал дон Альба. – Завтрашний день может быть посложней нынешнего. Ложимся спать.
Через пару минут Валентин был уже в своей постели, и еще несколько минут ему понадобилось, чтобы провалиться в сон. А вот и белый туман, такой плотный, что в нем можно плыть, как в молоке. Из тумана Валентин вынырнул у самых ворот своего нового портала. Открыл ворота и вошел внутрь. И сразу сквозь большое панорамное окно увидел Веру.
– Привет, Вера! – сказал он. – Что сейчас у вас? День… Ночь?
– Ночь, – ответила Вера.
– Буди Михалыча, у меня мало времени.
Но не успела Вера тронуться с места, как раздался голос Лобова:
– Я здесь, Валентин. Начинаю отсчет. Десять, девять, восемь…
Валентин отпер замок и толкнул дверь наружу. Свет… Яркий свет лампы ударил ему в глаза.
– Энцефалограмма в норме. Пульс, давление в норме. – Это Вера. – Привет, Валя.
– С возвращением тебя, Валентин. – Это уже Лобов.
Валентин похлопал глазами, привыкая к яркому свету, сел.
– У меня совсем нет времени. Боюсь, клиент проснется, когда я еще не успею вернуться. Нехорошо получится. Вера, даже датчики не снимай. Тащи сюда Михалычев лэптоп, мне надо базу рыбасоидов еще раз проглядеть.
Вера умчалась выполнять его просьбу, а Лобов, внимательно глядя на своего слипера, приказал:
– Докладывай, Валентин.
– Подробности позже, когда у меня будет чуть больше времени, а пока основное. Попал в одна тысяча пятьсот шестьдесят седьмой год. Прожил там двенадцать с половиной месяцев. Новый год там наступает первого сентября, и сейчас я нахожусь в октябре шестьдесят восьмого. Браслет утерял сразу же, при переселении, и только сегодня его вернул. Можно сказать, случайно. Без браслета вернуться не мог, сколько ни пытался. Ни Рыбаса, ни рыбасоидов там не видел, но косвенная информация об их пребывании в этом времени имеется. Сегодня же удалось внедриться в местное руководство. Надеюсь обнаружить рыбасоидов именно там.
– Степень личной опасности?
Валентину очень не хотелось отвечать на этот вопрос, но никуда не денешься. Он тяжело вздохнул.
– Я, Роман Михалыч, в Александровскую слободу сегодня прибыл. Послом к царю от земщины.
– К Ивану Грозному? В слободу? В это осиное гнездо? – ужаснулся Лобов.
В этот момент появилась Вера с уже включенным компьютером и поставила его на колени Валентину. На экране даже светилась нужная ему страница.
– Спасибо, – поблагодарил Валентин. – Не совсем к Грозному… Там царем сейчас тринадцатилетний мальчишка. Тоже Иван. Сын того самого Грозного. А Грозный за несколько лет до этого от трона отказался и в монахи подался. Его теперь все Блаженным Василием зовут. А всеми делами там царев дядька заправляет. Боярин Никита Романович Юрьев-Захарьин. Но опричнина на своем месте. И в принципе все на месте, за исключением нюансов.
– Но, насколько я помню историю, – сказал Лобов, – опричники – это самая настоящая банда маньяков-убийц. Не слишком ли опасно там находиться, Валентин? Тем более что и информация о рыбасоидах у тебя только косвенная. Может быть, попробовать попасть в другое время?
– Бесполезно, Роман Михайлович. С этим браслетом я попадаю в одну и ту же эпоху и в одно и то же тело.
– Так, может, бог с ним, с браслетом? Найдем другой материальный носитель времени.
– Но ведь вы же его еще не нашли?
– Нет. Мы и не искали.
– Когда найдете, тогда и появится предмет для обсуждения. А пока что я со своим Михайлой Митряевым попробую чего-нибудь добиться. Сколько я летал, Роман Михайлович?
– Почти восемь суток.
– От Ракитина не было известий? Все-таки у него большой опыт проведения силовых операций. Думаю, мне понадобится его помощь. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.
Лобов скептически хмыкнул.
– В ближайший месяц я и не ожидаю, что он проявится. – Лобов опять хмыкнул и покачал головой. – Я об этом и говорю, Валентин. Ты сам чувствуешь, что ситуация там слишком опасна. Давай остановим полет.
– Ни в коем случае, Роман Михайлович, – энергично воспротивился Валентин. – Уровень опасности в любую эпоху будет достаточно высоким. Ведь там приходится не мозги крутить людям, что мы успешно проделываем в настоящем, а вступать в прямое противостояние. Да и рыбасоидов надо ведь уничтожать не как-нибудь, а фи-зи-чес-ки. И здесь уж ничего не изменишь. А с этим опытом, сами знаете, у меня пока не очень густо. Потому и спросил о Саше.
– Д-да… – Лобов ненадолго задумался. – Наверное, поторопился я. Давай отменим полет и дождемся возвращения Ракитина.
– Еще чего! – возмутился Валентин. – И не нужен мне Ракитин вовсе! Это я так просто спросил… Помощь опытного в военном деле человека не помешает. А нет его – так и не надо. Своими силами обойдемся. Я там вполне боеспособную команду собрал. – Во время этого диалога Валентин так и не оторвал взгляда от компьютерного экрана. Наконец он покончил с чередой фотографий и отложил компьютер. – Все, Роман Михайлович. Я готов. Отправляйте обратно.
– Ты уверен? – все еще колеблясь, спросил Лобов.
– Абсолютно. – Валентин вновь лег на кушетку и вытянул руки вдоль тела. – А кстати… Что-то Нины Федоровны не видно. Она здесь?
– Нет. Все никак не закончит со своими пенсионными делами. Так… Ты готов?
– Да.
– Начинаю отсчет. Смотри в глаза… – Лобов перещелкнул пару каких-то переключателей. Раздался негромкий жужжащий звук генераторов электромагнитных полей. – Один, два, три…
Валентин вновь оказался перед своим порталом и, внимательно оглядев его, удовлетворенно хмыкнул. Добротное все-таки сооружение получилось. Он прошел сначала одни ворота, запер их и прошел ко вторым. Бросил оттуда последний взгляд через окно на Веру и Лобова. Сделал им прощальный жест рукой, как космонавт перед стартом.
– Будь осторожен! – Это Вера.
– Удачи тебе, Валентин! – Это Лобов.
Валентин прошел вторые ворота, тщательно запер их и дождался, пока белый туман, клубившийся у его ног, не начал взбухать, заполняя собой все пространство. Тогда он шагнул в него и, оттолкнувшись от земли, поплыл, поплыл…
Проснулся Валентин от какого-то шума. Оттолкнул в сторону огромную подушку, почему-то оказавшуюся у него на лице, и сел в постели. Точно, требовательный стук в дверь.
– Кто там?
– Эй, земский, царевич велел тебя разбудить. К заутрене пора!
– Сейчас иду!
За дверью кто-то громко затопал сапожищами, удаляясь. Не теряя времени, Валентин принялся одеваться. «Показательные выступления прошли удачно, – мысленно констатировал он. – Теперь начинается самое трудное и ответственное – каждодневная кропотливая работа».

II

Предложение Лобова категорически не понравилось Валентину. Приостановить полет и дождаться… А чего дождаться? Возвращения Саши Ракитина? Бред какой-то… Получалось, что опытнейший слипер с почти десятилетним стажем этой весьма специфической работы при полетах в прошлое котируется ниже фактического новичка, можно даже сказать, салаги в их непростом деле. Нет, этого Валентин допустить никак не мог. Да, он понимал, что Ракитин добился определенных успехов, и теперь в глазах Лобова он в некотором роде эксперт по полетам в прошлое. Тем больше причин было у Валентина доказать шефу не просто свою профессиональную состоятельность, но и превосходство. Валентин являлся лучшим и намерен был оставаться таковым и впредь. А для этого надо было поторопиться с поисками Рыбаса и его рыбасоидов. Но, как назло, с выполнением этой задачи все обстояло как раз не очень удачно. А если уж быть точным, то совсем неудачно. По сути дела, рассказ князя Линского об исчезнувшем опричнике оставался единственным косвенным свидетельством того, что рыбасоиды присутствуют в царском окружении.
Первым делом Валентин постарался найти опричников, убивших в Ярославле Ваньку Рыжего. С помощью князя Линского это оказалось не столь трудной задачей, как представлялось изначально. Один из этой четверки молодцов – тот, кому достался браслет, – уже погиб. Остальных Линский без труда обнаружил среди своих ближайших дружков, порасспросив их о событиях в Ярославле. К великому сожалению Валентина, рыбасоидами они не были, а Ваньку убили, оказывается, вовсе не из-за браслета.
Пути этой компании пересеклись с Рыжим на одном из постоялых дворов между Ярославлем и слободой. В пьяной ссоре Ванька не только умудрился поколотить четверых опричников, но заставил их бежать с постоялого двора самым постыдным образом. Их коней же Ванька увел с собой в Ярославль, где и продал, видимо, с выгодой для себя. Но на его беду один из этой четверки был ярославцем, опознавшим Рыжего. С его помощью им и удалось разыскать Ваньку. А разыскав Рыжего, опричники с ним поквитались и за свой позор, и за нанесенный им ущерб. Браслет же взяли просто так, как занятную безделицу. На память о рыжем хвастунишке, бахвалившемся своей силой.
Была у Валентина сильная надежда на немцев, служивших в опричной дружине. Таковых оказалось десятка два. Их физиономии он изучил самым тщательным образом, мысленно сравнивая их с лобовской базой данных. Нет, таких лиц в лобовском фотоальбоме не было. Однако это вовсе не свидетельствовало о том, что они не могут быть рыбасоидами. Но для их проверки надо изобретать какие-то другие методы. Неплохо было бы заполучить сюда на денек-два Нину Федоровну. За нею числилось одно замечательное умение – она наяву видела ауру человека. И не только человека, но и рыбасоида. И очень даже элементарно их по этой самой ауре вычисляла. Валентин так не умел. Люди вообще все разные, и люди со сверхспособностями тоже. Один лучше умеет одно, другой – другое. Нет, в принципе если поднапрячься, то ауру какого-нибудь одного субъекта и Валентин сумел бы разглядеть. Но такое получалось у него, только когда он находился в собственном теле.
Не поставь Лобов вопрос о фактическом отстранении его от задания (пусть и под предлогом заботы о его безопасности) – Валентин обязательно попросил бы отправить вместе с ним Нину Федоровну на пару деньков. В сложившейся же ситуации приходилось рассчитывать только на себя.
А постоянных обитателей в Александровской слободе обреталось немало. Одних опричников тысяча шестьсот человек плюс царский двор какой-никакой. Хоть и считался двор на походном положении, но несколько сотен человек все равно набиралось. Да еще опричники, получившие от царя поместья и жившие в них. Эти тоже частенько наезжали в немалых количествах и жили в слободе по несколько дней. Торговцы, торгующие вразнос, скоморохи и крестьяне, привозящие свою продукцию на продажу, околачивались в слободе регулярно, но вероятность маскировки рыбасоидов среди людей столь низкого звания рассматривалась Валентином как нулевая. Не то пришлось бы еще не одну сотню человек просматривать.
С просмотром рядовых опричников Валентину здорово помог дон Альба. Царевич Иван, памятуя о параде, устроенном в его честь, пристал к своему новому другу с требованием обучить сему искусству его опричную дружину. Валентину это было только на руку. Теперь дон Альба не меньше двух часов в день занимался с личным составом, свободным от караулов и нарядов, строевой подготовкой. Поначалу он и сам был недоволен этим своим новым заданием, совершенно не понимая, зачем воину нужна эта шагистика. Но Валентин убедил его в полезности данного занятия, доказывая, что, чем больше сил оставят опричники на плацу, тем меньше у них останется на всякие пакости. Благодаря же этим занятиям Валентин получил возможность внимательно разглядывать физиономии царских дружинников.
Но кроме задачи поиска Рыбаса и рыбасоидов существовала официальная цель, собравшая воедино их команду, – перетянуть царевича на сторону земщины и таким образом покончить с разделением Русской земли, неизбежно ведущим к гражданской войне. И для достижения этой цели Валентин велел каждому по мере возможности вживаться в обстановку, знакомиться с людьми, заводить как можно больше приятельских отношений.
Так уж получилось само собой, что на первом же пиру все они были приняты в опричное братство. Вроде бы никто и не объявлял об этом, и процедуры инициации никакой не проводилось, но прислал им царевич Иван в дар монашеские рясы, тем самым уравняв земских посланцев со своими, опричными. И Ероха с Силкой таким положением охотно и умело пользовались. Заведя множество знакомств среди рядовых опричников, они уже и службу чуть ли не на равных с ними несли. Во всяком случае, какой бы отряд ни отправлялся за пределы слободы, Силка и Ероха были в его составе. И главным для них в такой поездке было даже не столько помешать опричным набезобразничать и напаскудничать, сколько следить и выявлять любую странность.
У дона Альбы с наведением мостов дружбы и приязни дела обстояли посложнее. Испанца, ежедневно гонявшего их по плацу, рядовые опричники дружно возненавидели. Так что отправиться вместе с ними куда-нибудь за пределы слободы дону Альбе и в голову не могло прийти. При первом же удобном случае любой из опричных наверняка с удовольствием всадил бы ему пулю в спину. А тут еще и Валентин подсыпал перчику в эти непростые отношения. Заручившись согласием царевича Ивана (без зуботычин, мол, не выучить воина настоящему строевому шагу), Валентин разрешил испанцу пользоваться в процессе обучения и кулаком, и палкой. Валентину было необходимо увидеть реакцию обучаемых на боль (памятуя о том, что у рыбасоидов существенно, по сравнению с людьми, занижен болевой порог), но дона Альбу, однако, излишне увлек сам процесс.
Особенно доставалось двум немцам: Краузе и Штадену. Валентин в конце концов не выдержал, сделав испанцу выговор:
– Дон Альба, я тебя просил бить каждый раз разных, чтобы я мог увидеть их реакцию. Мне это для дела нужно. А ты колотишь этих несчастных немцев беспрестанно!
– А что я могу сделать, – оправдывался испанец, – если они самые тупые и ленивые.
Так это было на самом деле или нет, Валентин не знал. Скорее всего, у дона Альбы на немцев вырос огромный зуб с тех самых пор, когда он в Германии сражался с еретиками.
Царевич Иван с удовольствием наблюдал вместе с Валентином за процессом обучения своих воинов. Иногда поглядеть на диковинное зрелище подходили и представители старшего поколения: Никита Романович и Басманов-старший.
– Чудно́! – обычно восклицал Никита Романович. – И бестолково! Зачем это воину?
Но старый вояка Басманов с ним не соглашался:
– Не скажи, Никита Романович. Неглупо задумано. И красота… – Как истинный генерал, Басманов не мог не оценить эстетики парадного строя. – И польза для дела. Воины сплачиваются, научаются чувствовать плечо друг друга. На поле боя не требуется ходить с одной ноги, но многое приходится делать одновременно. Так что выучка эта даром не пропадет.
– А по-моему, глупость это, – ворчал Никита Романович. – Эй, Михайла, это где же такое удумали?
– В испанском войске, – уверенно соврал Валентин и кивнул на дона Альбу. – Мой испанский друг говорит, что испанцы, как выучились парадному строю, так стали бить всех подряд. Легко…
Вообще-то взаимоотношения с Никитой Романовичем, которого Валентин заранее внес в список главных врагов, неожиданно сложились как нельзя лучше. Первая их более-менее основательная беседа, если и не заставившая Валентина вычеркнуть Никиту Романовича из вышеупомянутого списка, но уж во всяком случае поколебавшая его уверенность в патологической зловредности царского дядьки, состоялась на следующий день по приезде. Валентин столкнулся с ним в одном из коридоров дворца, когда возвращался к себе в комнату после заутрени, дисциплинированно выстоянной им вместе с «братьями-монахами». Нормальные люди в это время только просыпались, а братья, отстояв службу, вновь отправлялись дрыхнуть.
– А-а, Михайла, и тебя уже в рясу обрядили… – заметил Никита Романович, столкнувшись в коридоре с Валентином чуть ли не нос к носу.
– Доброе утро, ваше сиятельство, – поздоровался Валентин.
– Доброе, доброе… – Боярин Юрьев-Захарьин, видимо, неплохо выспался прошедшей ночью, а с утра никто не успел вывести его из душевного равновесия, поэтому настроен он был весьма благодушно. – Как тебе царский пир глянулся?
Судя по этому вопросу, Никите Романовичу еще не успели доложить обо всех обстоятельствах вчерашнего застолья.
– Глянулся, – скромно, чуть ли не потупив глаза долу, ответил Валентин. – Все, что ни исходит от царской власти, для русского человека есть благо. Ибо для русского человека царь всегда есть светоч и надежда.
Никита Романович коротко хохотнул.
– Эка ты завернул… Ты, Михайла, случаем, на попа не учился?
– Не-а…
– Многим земским царский пир совсем не по нраву пришелся.
– Мне же все понравилось. Великий государь меня чашей своей жаловал…
– Ведерной?
– Не-а… – Валентин изобразил руками размер кубка. – Обычной…
– Ну, знать, понравился ты ему. Да если бы не понравился, рясу эту скоморошью в дар тебе не прислал бы. Мальчишки… Балуются еще… Тебе-то, Михайла, который год?
– Мне? Девятнадцать, двадцатый уже.
– Что ж… Возраст серьезный, в разум, похоже, вошел. Да и подарки такие занятные Ивану привез. Немудрено, что он к тебе потянулся. Пойдем, я тебе тронную палату покажу. Хочешь?
Еще бы Валентину этого не хотеть! Такое предложение свидетельствовало о весьма неожиданной благорасположенности царского дядьки к земскому посланцу.
Вход в тронный зал находился за большой двустворчатой дверью, сплошь покрытой затейливой золоченой резьбой. Караульные, стоящие у двери, завидев царского дядьку, тут же отлипли от стены и замерли, прижав к себе бердыши.
– Вот я вам… – погрозил им Никита Романович, когда они раскрыли перед ним створки дверей.
Сводчатый зал с двумя рядами колонн был весь расписан неярким растительным орнаментом. В основном какие-то причудливые ветки, лозы, голубенькие цветочки и разнообразные листья. А на центральных местах сидели черные двуглавые имперские орлы в овалах, свитых из дубовых листьев. Напротив двери на трехступенчатом возвышении стоял трон. Вместо ножек он опирался на спины двух золотых львов, спинкой же служил двуглавый резной орел с поднятыми крыльями. Короны у орла были золоченые или золотые. С расстояния и не разберешь. Подлокотники же у кресла были вырезаны то ли из слоновой кости, то ли из моржового бивня с набивными бархатными вставками под царские локотки. Такая же мягкая вставка малинового цвета была и на груди у орла. Вдоль стен зала как по линеечке были расставлены стулья, а пол закрывали толстые, пушистые ковры.
– Ну как, нравится? – поинтересовался Никита Романович у своего спутника.
– Красота… – ответил Валентин, нисколько не слукавив.
– Италийские мастера делали, – деловито пояснил Никита Романович, кивнув на трон.
– А что же не нашим мастерам заказали? Наши, ярославские, чай, не хуже сделали бы. – Слова эти вылетели у Валентина как-то сами собой, автоматически. И сказано это было просто, без всякого умысла. Лишь бы разговор поддержать. Но едва он услышал сам себя, как сообразил, что говорить этого не следовало бы.
Никита Романович вздохнул и сделал приглашающий жест рукой, указав на стулья.
– Присядем… – Они уселись, причем Валентин сел через два стула от всесильного регента, на третий. Сел он на самый краешек, повернувшись к собеседнику и аккуратно, как паинька, сложив руки на коленях. Никита же Романович вальяжно развалился, вытянув вперед ноги и сложив руки на небольшом, едва наметившемся пузике. – Так ты, Михайла, говоришь, что отчим твой… Что там с ним случилось?
– Осужден земским судом на исключение из купеческой гильдии и изгнание из города.
– За что же его так?
– Торговлю вел на иностранные деньги.
– Эк его… – крякнул Никита Романович. – Как же он так опростоволосился?
Валентин лишь всплеснул руками.
– Ума не приложу. Неужто денег мало ему было? Ведь сел на все готовое. Распоряжался всем достоянием семьи, накопленным многими поколениями нашего рода. Не знаю… А мне пришлось виру за его прегрешения выплачивать. Десятую долю от всего…
– Эк… – вновь крякнул Никита Романович. – Жаль, жаль… И у меня с ним кое-какие делишки неоконченными остались.
– Я как наследник и назначенный судом распорядитель готов продолжить все митряевские дела.
– Ладно. – Никита Романович кивнул с видимым удовлетворением. – Позже как-нибудь обсудим. – Он отнял одну руку от живота и тщательно пригладил бороду. Во время этой паузы Валентин сидел не шелохнувшись и ожидал продолжения разговора. – А скажи-ка мне, Михайла, кто же послал тебя сюда?
Валентин сделал удивленные глаза.
– Вы же видели верительные грамоты… Дума боярская да гильдия купеческая.
Никита Романович усмехнулся.
– Не о том спрашиваю. Понятно, что Дума, немного удивительно, что гильдия… Кому именно первому эта мысль в голову пришла? Ведь в начале любого большого дела конкретный человек всегда стоит. И почему именно тебя выбрали?
– Мне, Никита Романович. Мне эта мысль в голову пришла. А поддержал меня Прозоров Гурьян Гурьяныч. В одной стране ведь живем: и земщина, и опричнина. А чем живем и как, того друг про друга не знаем. Отсюда и недоверие, и небылицы всякие про то, что и здесь, и там делается. Вот и придумал я это посольство. Здесь, в слободе, я земские интересы представлять буду, а там, в Ярославле – ваш интерес. Глядишь, и разговор спокойный между опричниной и земщиной завяжется. Ведь главное – начать. Хоть с малого шажочка.
Боярин не смог сдержать двусмысленной ухмылки. Теперь он буквально ел собеседника глазами, словно пытаясь проникнуть взглядом в его голову и прочитать его мысли.
– Я в купечестве никогда не сомневался. Купцы всегда чувствовали, что правда на нашей стороне. Одно удивительно. Ради такого дела и Прозоровы с Митряевыми примирились?
– На самом деле мы с Гурьян Гурьянычем сначала общий язык нашли, а уж потом мне эта мысль про посольство в голову пришла.
– И чего же вы хотите с Гурьян Гурьянычем?
Здесь уж настал черед ненадолго задуматься и Валентину. Можно было, конечно, продолжить играть в дипломатию, но Валентину показалось, что боярин Захарьин готов говорить с ним откровенно, без экивоков, и ждет от него такой же открытости. А потому он решил не крутить, а перейти к самой сути дела.
– Примирения, Никита Романович. Примирения и воссоединения Руси. И величия государства русского.
Вновь воцарилась непродолжительная пауза, и вновь боярин-регент сверлил Михайлу глазами. Теперь Никита Романович не сидел вальяжно развалясь, а весь подобрался, как хищник перед броском.
– И бояре этого хотят? – спросил он.
– Конечно. Бумагу-то они мне подписали.
Никита Романович скептически хмыкнул.
– Знаем мы, чего они хотят. Царя Ивана в безвольную куклу превратить, под себя подмять, меня же и родню мою от царя удалить и в ссылку отправить. Самим же творить безобразия всяческие!
Ближайший царский родственник не играл. Он говорил откровенно. Откровенно и… эмоционально. А значит… Значит, внутренне он готов к поиску компромисса. Но удерживает его от этого страх. Страх потерять Ивана, страх потерять положение, а там, чем черт не шутит, и саму жизнь. Ведь он прекрасно помнит, как было со старшим братом Ивана Дмитрием. Да, его, Никиту Романовича, даже включили в состав опекунского совета для проформы. Но заправляли всем Адашев и Сильвестр. Да Курбский еще к ним примыкал. Захарьиных же задвинули так далеко… Но нет худа без добра. Забыли все про Захарьиных, и про младшего брата Ивана, у них в дому воспитывающегося, тоже позабыли. А Дмитрий-то, царство ему небесное, недолго пожил. И вот тут-то уж Никита Романович своего не упустил. Список нового опекунского совета составлял сам. И вписал туда только своих. Никаких тебе Адашевых и Курбских. А дальше… Попа Сильвестра отправили в монастырь, с Адашевым покончили. Курбский, жаль, успел сбежать за пределы Руси. Боярство возроптало. Боярская дума попробовала прижать Никиту Романовича, распустить существующий опекунский совет и создать новый. И вот тут-то Никита Романович и сделал ход конем. Царевич Иван пропал! Царский поезд выехал из Суздаля и исчез. И не объявился ни в стольном граде Ярославле, ни в Москве, ни где-либо еще. И так продолжалось почти целый месяц. Боярская дума была в недоумении и замешательстве. Государство не может существовать без главы. Если царевич Иван мертв, то нужно выкликать нового претендента на царство. А кого? Родного брата Иоанна Васильевича – Юрия? Так и он пропал вместе с царевичем Иваном. Двоюродного брата Иоанна Васильевича – князя Старицкого? А если законный царь Иоанн Иоаннович все-таки жив и вскорости объявится? Хуже нет, чем два царя на одном троне. Резни тогда не избежать…
Через месяц царевич Иван объявился. Остановился он в Александровской слободе, в путевом дворце своего деда. Об этом он известил боярскую думу своим письмом. А еще в этом письме царевич сообщал, что кладет опалу на все боярство. Бояре зачесали затылки – что бы это могло значить? Отречение? Нет, царевич Иван не сообщал, что отрекается от престола. Тогда чего же он хочет? Государством руководить не хочет, бояр своих служилых отвергает, но и от престола не отрекается.
В этом и была вся соль задумки Никиты Романовича – поставить боярство в ситуацию, в которой ни они, бояре, ни их предки, да, впрочем, и никто другой где-либо на Земле никогда не был. Иван же направляет боярам новое письмо, в котором извещает, что все заботы о государстве он возлагает на боярскую думу. Сам же он в государственные дела не вмешивается, но и к себе лезть кому бы то ни было запрещает. А для кормления своего и своих избранных людей требует выделить ему опричный удел. Жребий, отруб, часть, опричь… Именно тогда впервые прозвучали столь громко эти слова.
Никита Романович встретился с выборными от боярства и согласовал состав этого опричного удела. А также бояре дали добро на личную царскую дружину в тысячу человек. С тех самых пор и возникло разделение государства на земщину и опричнину.
Задумка Никиты Романовича была хоть и оригинальна, но примитивна до безобразия. Спрятать подрастающего царевича ото всех, ограничить его контакты, воспитать в любви и приязни к роду Захарьиных. А подрастет царевич, венчается на царство – сделает любимого дядьку, так много для него сделавшего, первым боярином, фактическим канцлером. Тогда незачем будет ни от кого прятаться, вновь можно будет объединить государство и управлять им тогда беспрепятственно. Но то, что казалось таким ясным, когда мальчику было десять, через три-четыре года подернулось дымкой сомнений. Уже сейчас Никита Романович не мог контролировать Ивана на все сто процентов. Что же будет в семнадцать? А в двадцать? А в двадцать пять? Удастся ли сохранить достигнутое, когда в одно ухо молодому царю будет нашептывать жена, в другое – ближайшие друзья? Никита Романович был человеком неглупым и достаточно быстро увидел свой просчет. Нельзя устоять, опираясь лишь на одну опору. Необходима подстраховка.
Таковой, после долгой и обстоятельной беседы с одним из думных дьяков, представлялась текущая ситуация и Прозорову, и Валентину. Именно исходя из этого, они и подготовили предложение для Никиты Романовича.
– Ваше сиятельство… Никита Романович, – осторожно начал Валентин, – я уже говорил, что готов представлять ваши интересы в Ярославле. Это предложение поддерживает и Гурьян Гурьяныч. Так вот… Как вы посмотрите на то, чтобы исподволь начать переговоры с боярской думой? – Валентин кинул взгляд на боярина. Тот молчал, ожидая продолжения. – И говорить с ними не о составе опекунского совета и не о том, где царевичу свой стол держать. Его дело царское, где захочет, там свой престол и поставит. Хоть в стольном граде Ярославле, хоть в Суздале, хоть в Ростове, хоть в Москве, а хоть бы и в Александровской слободе. А прикажет быть Александровской слободе великим городом – так и тому быть. Об этом и говорить нечего. Говорить же мы предлагаем о ручательствах для вас лично. Как нам с Гурьян Гурьянычем видится, одним из таких ручательств могло бы стать введение вас в состав думы. Вас и ваших людей.
– Думаешь, согласятся? – спросил Никита Романович, и на этот раз по его лицу не скользнула даже тень усмешки.
– В думе сейчас заправляет всем князь Одоевский. А он товарищ Гурьян Гурьяныча. В его деле свою долю имеет. Не знали?
Никита Романович от великого удивления сделал брови домиком.
– Князь Одоевский? В торговле? Долю?
– Ну да. Но это только между нами… Да и к остальным боярам, как нам видится, подходец поискать можно.
Дальше свои карты Валентин решил не раскрывать, хотя сказать ему было что – ведь предварительный зондаж боярских настроений и пожеланий Прозоров провел весьма тщательно. В принципе бояре были готовы практически на любые уступки, лишь бы уничтожить существующее разделение государства. И на включение в думу Никиты Романовича и его людей в том числе. Торговля шла лишь вокруг количества новых членов. И даже пересмотра состава опекунского совета они не требовали. На двух позициях твердо стояли бояре, не собираясь уступать ни пяди: Ливонская война должна быть продолжена до победного конца, а ересь жидовствующих не может быть легализована ни под каким соусом. Но эта информация сейчас для боярина Захарьина была явно избыточной. Пусть для начала заглотнет наживку, пусть сделает навстречу хотя бы шажочек.
Никита Романович покачал головой и проговорил с явным сожалением:
– Да, Михайла… Добрый из тебя посол получился. В корысти тебя заподозрить трудно. Ведь у Митряевых вкупе с Прозоровыми деньжат поболе будет, чем у всех членов боярской думы, вместе взятых. Чего же ты можешь еще желать для себя? Боярства? Так зачем оно тебе? Все, что нужно для жизни, у тебя есть, а боярство лишь хлопот прибавит – по первому царскому зову на коня садиться да меч в руки брать. Вот и получается, что нет в этом деле у тебя личной корысти. А раз так, значит, действительно болеешь ты лишь за государство. Ладно, Михайла… Потом как-нибудь продолжим. Ну что? Поглядел на тронную палату?
От столь резкого перехода Валентин аж глаза выпучил.
– П-поглядел… – слегка запинаясь, ответил он.
– Ну, пойдем. Я по делам, а тебе и отоспаться недурно было бы.
Они поднялись и пошли к дверям, и только уже у самых дверей Никита Романович обронил загадочную фразу, столь удивившую Валентина:
– Появиться бы тебе здесь года два-три назад…
«Что значат его слова? – гадал Валентин, уже попав в свою комнату и сбрасывая с себя одежду, чтобы улечься в постель. – Три года назад мое предложение было бы в самый раз, а ныне? Что, уже поздно? Почему? Ведь всем известно, что Никита Романович Захарьин здесь главный. Он вертит царевичем Иваном, он задумал проект под названием «Опричнина», и он его осуществил. Все делается исключительно по его слову. Исключительно. По крайней мере, так считается. И вдруг он себя ведет так, будто ему приходится считаться еще с чьими-то интересами. Причем эти чьи-то интересы не просто отличны от его интересов, но и прямо противоположны им. Получается, он не главный? Или я просто тороплюсь и простую осторожность принимаю за нечто большее? Может быть, человеку просто нужно время, чтобы обдумать мои предложения?»
Заснуть ему тогда так и не удалось. Теснившиеся в голове мысли не дали. Единственное, до чего удалось додуматься, – это посконная народная мудрость: не все коту масленица. Столь удачный день, как день прибытия в слободу, иногда случается, но именно иногда. И то, когда основательно поработаешь месяцок-другой над тем, чтобы он стал таковым. Лимит чудес исчерпан на ближайшее время, но это вовсе не означает, что удача отвернулась от него. Необходимо терпеливо работать и готовить очередной удачный день. А для начала неплохо было бы обустроить свой быт.
Начали с переезда. В самую большую комнату из трех, выделенных им во дворце, перебрались Сила с Ерохой и двое мастеровых со своим немалым багажом, содержащим не только полный набор столярного и плотницкого, но и слесарного инструмента. Валентин и дон Альба переехали в комнату поменьше, а комнату для прислуги, самую маленькую, больше похожую на монашескую келью, заняли Юлька-гимнастка с Василисой.
Но стоило только завершить процесс, как тут же последовало первое нарекание.
– На пару-тройку дней сойдет, а дальше надо что-то делать. Ну, в смысле переезжать куда-то, – заявила ему Василиса, когда Валентин зашел к женщинам поглядеть, как они устроились. – Нехорошо это, Михайла… Жить нам среди мужиков.
Валентину только оставалось выругаться про себя, помянув недобрым словом мораль и этику традиционного общества. На сколько же все-таки проще в постмодерне! А тут… Вчерашняя проститутка, блин, не может жить через стенку с мужиками, видите ли.
– Слушай, Василиса, а может, тебе действительно перебраться в этот… – начал он. – Ну, на женскую половину?
– В терем…
– Ну да, в терем.
– Ага, сейчас! – Освоившись в этой компании, Василиса уже ни с кем не церемонилась. И если считала необходимым «поучить уму-разуму» молодежь, то делала это без всяких там экивоков. – Смерти моей захотел? Там «царица египетская» быстро меня на тот свет спровадит.
– Что еще за царица египетская? – удивился Валентин. – И почему она должна тебя на тот свет спровадить?
– Царицей египетской ее народ прозвал… За гордыню, спесь и небрежение к простому люду. Это – княжна Мария Черкасская в девичестве, а ныне вдова покойного царевича Дмитрия. Царевичев дядька, когда Дмитрий помер, договорился с ее родней обженить их с Иваном. Это когда тому пятнадцать стукнет. Так она и живет во дворце, как жила раньше. И все знают – вот она, будущая царица. Оно, конечно, нехорошо молодому царю на вдове жениться. Пусть даже на вдове брата, пусть и женитьба та была лишь по названию (слишком малы они были), все одно. Но Иванову дядьке другое важнее. Черкасские – род старинный и сильный. Вот он их поддержкой таким образом и заручился.
Похоже, Василиса за одну ночь, проведенную во дворце, узнала о здешней жизни больше, чем Валентин за целый месяц подготовки.
– А почему же египетской ее называют?
– Так ведь князья Черкасские потомки султанов египетских. Не знал? – На этот вопрос Валентину оставалось лишь пожать плечами. – Старший брат ее, Михаил – глава опричной думы, а она в тереме верховодит. Ты думаешь, если я ей в лапы попадусь, она поверит, что я Ивану лишь сказки на ночь сказываю? – Валентин вновь пожал плечами. – То-то же… А нрав у нее, говорят, как у тигры твоей. Уже не одну соперницу на небеса отправила. А я туда не тороплюсь. Мне еще охота своего сынка купцом ярославской купецкой гильдии увидеть. Так что в терем я не пойду.
– Ладно… – буркнул Валентин. – Решу. Не сегодня завтра. Ты лучше скажи, как у тебя успехи?
– Все хорошо, – с достоинством ответила Василиса. – Царевич и этой ночью ждет меня.
– Здорово! Ничего не рассказывал?
– Нет, не успел. – Василиса улыбнулась, словно рублем одарила, и вновь свернула на интересующую ее тему. – И еще, Михайла… Вчера меня в царские покои Сила с Ерофеем провожали. Не принято так. Следом за мной две женщины должны идти. Да и служанки нам с Юлькой не помешают. Так что думай, Михайла…
«Вот черт-дьявол! – мысленно воскликнул Валентин. – Служанок им, видишь ли, не хватает… Да Юлька только месяц назад, может быть, впервые досыта наелась, и уже подавай ей служанку». Но как бы ни возмущался Валентин, он был вынужден признать правоту Василисы. Вчера сгоряча, в суматохе, поднявшейся в их обозе после полученного от Никиты Романовича разрешения въехать в слободу, прислуга вместе с частью багажа была отправлена обратно в Ярославль. Зато, как выяснилось позже, в слободе зачем-то остались воловьи упряжки, тянувшие клетки с тигром и гепардами, а кроме них еще и пара повозок с походными котлами и свернутыми шатрами.
Вожатые диких кошек сразу же вместе с подарками перешли, слава богу, в дворцовое ведомство, и хоть одной головной болью у Валентина стало меньше. Силка же с Ерохой были посланы вдогонку за обозом и через день уже вернулись и с багажом, и со слугами, а Валентин с доном Альбой за это время внимательно изучили слободскую территорию.
Сразу же за единственными крепостными воротами лежала площадь, ограниченная справа длинным двухэтажным каменным строением – казармой, а слева – новенькой неоштукатуренной церковью из темно-красного кирпича. Прямо же напротив ворот возвышался царский дворец. При пристальном взгляде на него создавалось впечатление, что зодчий, его возводивший, имел дело не менее чем с десятком заказчиков, тянувших в разные стороны похуже лебедя, рака и щуки, и старался потрафить вкусу каждого из них. Вне всякого сомнения, денег вбухано в сей дворец было немало, а на деле получилась совершенно невообразимая помесь бульдога с носорогом. Сзади ко дворцу примыкал обнесенный каменным забором старый парк, в гуще которого затерялся путевой дворец (скорее даже – охотничий домик) деда нынешнего царя.
А за дворцовой территорией и вплоть до самой крепостной стены протянулось несколько плотно застроенных улиц. Среди самых разнообразных по размерам и архитектуре, но явно обжитых, обнесенных заборами домов, выделялись три сруба, стоявших в самом дальнем углу, у стены, и похожих друг на друга как братья-близнецы. Были они незакончены, участки их не обнесены оградой, но никто не суетился возле них, спеша завершить работу к зиме.
Когда Валентин спросил у Никиты Романовича, что это за дома и может ли он занять один из них, чтобы поселить там своих людей, тот даже обрадовался.
– Занимай, конечно. А то стоят бесхозные, не приведи господь, еще пожар займется. Это купцы Строгановы для себя и своих людей ставили. А как получили жалованную грамоту, так и решили здесь никого не оставлять, а всем ехать на Уральский Камень. Так что занимай хоть все три.
Все три Валентину были ни к чему, а за один из домов его мастера взялись засучив рукава и через несколько дней довели его до ума. Теперь места хватало всем, и у Валентина появилась свобода выбора – в зависимости от ситуации можно было ночевать либо во дворцовых покоях, либо в «собственном» доме.

III

Нина Федоровна заперла дверь и нажала кнопку вызова лифта. Лифт у них был старенький, медленный, но зато чистый, что по нынешним временам явление достаточно редкое. Но заслуги в том ничьей не было. Просто так получилось. Дети у всех жильцов давно уже выросли, завели свои семьи и разъехались по разным московским районам. А в подъезде остались одни старики. Все примерно возраста Нины Федоровны. Может быть, чуть постарше. Дом их строил завод, и квартиры соответственно получали заводчане. Все тогда были молоды и счастливы. Счастливы ли? Да, пожалуй. Счастливы, потому что молоды, счастливы, потому что завод наконец-таки достроил этот долгожданный дом и квартиры получили все, кто только стоял в заводской очереди. Все… Или почти все… Сейчас это уже не имеет никакого значения. Сейчас и завода-то не осталось. Точнее, территория осталась, никуда не делась. И даже главный корпус сохранился. Взамен остальных построили коробку из стекла и металла, и теперь вместо завода – бизнес-центр. Может быть, так оно и должно быть, может быть, это правильно, но Нине Федоровне при воспоминании о родном заводе и его нынешней судьбе почему-то делалось грустно.
Нина Федоровна вышла из лифта на первом этаже. У них хороший подъезд, чистый. Но это опять же явление временное, пока живут все свои. Скоро начнут помирать старики, и наследники станут сдавать освободившиеся квартиры в наем. Достаточно одной такой квартиры – и все, прощай чистота в подъезде. Постепенно, одна за одной (достаточно быстро; ведь что такое десять – двадцать лет даже в масштабах человеческой жизни? Ничто. Один миг) квартиры будут освобождаться от прежних владельцев, и их подъезд очень скоро превратится из московского в кавказско-среднеазиатский. И от осознания этой необоримой жизненной тенденции ей тоже почему-то делалось грустно и тоскливо. Казалось бы, какое ей дело до того, что будет после нее? Ан нет… Скребут почему-то кошки на душе.
Нина Федоровна вышла на улицу и невольно поежилась. Не от холода, нет. От хмурого осеннего неба, от влажных черных деревьев, от облетевшей желтой листвы, яркими кляксами прилипшей к мокрому асфальту. Поздняя осень. Вот-вот полетят из свинцовых пузатых туч белые мухи.
– Здравствуй, Федоровна. В булошную собралась?
Это Зина с третьего этажа. Работала в технологическом отделе. Вот уже сорок лет, как Нина Федоровна с ней чуть ли не ежедневно здоровается. Говорит она по-московски – «булошная». Так теперь и не говорит никто, да и булочных уже не осталось.
– Здравствуй, здравствуй… Нет, в собес. Пенсию пересчитывать.
Нина Федоровна знала, что нынче эта контора называется как-то иначе – длинно и вычурно, но не считала для себя нужным запоминать подобные идиотизмы. А собес – он и в Африке собес.
Соседка хмыкнула.
– Ну, удачи тебе. Вязание с собой взяла?
Нина Федоровна похлопала рукой по сумке.
– Книжку. Главное – стул свободный занять, а ждать я готова хоть до морковкина заговенья.
Нина Федоровна вышла из своего двора не торопясь, спокойно дошла до остановки. Ждать практически не пришлось. Восемьдесят второй автобус, которого порой можно прождать и полчаса, подъехал к остановке одновременно с нею. Она поднялась в салон через переднюю дверь, прошла через турникет валидатора и сразу же села на свободное место. Народу в салоне было немного, да и вслед за ней поднялось человека четыре, не больше.
Какое-то время, остановки две-три, она по инерции предавалась грустным раздумьям о бренности бытия и тщете человеческих дел и усилий, нахлынувшим на нее сегодня почему-то с раннего утра, но в определенный момент вдруг ощутила затылком чей-то пристальный взгляд. Нина Федоровна не оборачивалась, ей это было не нужно. Это перенасыщенным гормонами молодицам и скатывающимся в шизофрению старушкам все кажется, что за ними кто-то наблюдает. Ей же не казалось, она знала. Ведь уж в чем, в чем, а в области сверхчувствительности она была профессионалом. Она чувствовала, что смотрит на нее мужчина. Молодой, лет тридцати – тридцати пяти.
Народу в салоне становилось все больше, держать ее постоянно в поле зрения, видимо, становилось все труднее, ибо угол падения этого взгляда время от времени менялся, а порой взгляд и вовсе ненадолго пропадал.
Установить факт слежки, провериться, вычислить следящего, тем более с ее-то способностями, труда для нее не представляло. Ведь недаром она проработала пять лет в 1-м ГУ КГБ СССР, ныне именуемом «внешняя разведка». Была она, конечно, не на оперативной работе, но с азами знакома не понаслышке. Да и потом, уже в лобовской фирме, о безопасности помнить приходилось постоянно. И хотела бы забыть, да Лобов не позволял.
Нина Федоровна поднялась со своего места и протиснулась к средней двери. Автобус остановился, открылись средняя и задняя двери. Она исхитрилась пропустить всех желающих и последней стала спускаться сама. Но в критический момент, уже опустив одну ногу на асфальт, вдруг передумала и резко поднялась в салон. Водитель, с раздражением наблюдавший за чокнутой теткой, застрявшей в средних дверях, тут же двери захлопнул, едва она прянула внутрь салона. Нина Федоровна с улыбкой наблюдала, как на остановке засуетился молодой человек в кожаной куртке, только что вышедший из автобуса. Средняя и задняя дверь были закрыты, и он бросился к передней, через которую сейчас проходила посадка. Он уже поднялся на нижнюю ступеньку, когда Нина Федоровна нажала кнопку звонка. Водитель, проклиная на плохом русском сумасшедшую старуху, толком не знающую, что же ей нужно, открыл среднюю дверь. Нина Федоровна совсем по-молодому сбежала вниз. Двери захлопнулись, и автобус наконец отъехал от остановки.
Нина Федоровна стояла и, улыбаясь, в упор рассматривала молодого человека, в последний момент успевшего соскочить с подножки. Тот смутился, резко развернулся и быстрым шагом зашагал прочь, свернув в первый же проулок. После этого улыбка исчезла с ее лица, и она направилась к подъезду собеса. Это слежка. Знать бы еще – чья. Неплохо было бы также определить, почему она появилась. Молодого человека она конечно же смутила и, может быть, даже слегка испугала, но это баловство, не более того. В самом же факте слежки ничего хорошего нет. Значит, где-то они прокололись. Слава богу, с Лобовым она не контактировала с тех самых пор, когда они съехали с «Микродвигателя». А слежка появилась недавно, это точно. Не может такого быть, чтобы ее «водили» уже больше месяца, а она почувствовала это только сегодня. На Лобова, значит, они через нее выйти не могли. И на том спасибо. Хоть один отрадный момент обнаружился за все сегодняшнее отвратительное утро.
Нина Федоровна поднялась на второй этаж, нашла нужный кабинет и, заняв очередь, уселась на свободный стул. Ожидая своей очереди, она уже успела и книжку почитать, и все свои дела за последний год в памяти восстановить (в поисках возможного «прокола»), и провериться не единожды. Нет, в самом собесе ее не «пасли». Ждали, видимо, снаружи. Очередь ее продвигалась, но не так быстро, как хотелось бы. Просидеть здесь ей придется еще не меньше часа-полутора. Она было вновь взялась за свою книгу, но тут ее взгляд упал на идущую по коридору собеса женщину. «Так это же Галка Сорокина! – мысленно воскликнула она. – Хотя Сорокина – это ее девичья фамилия. Ее в школе еще дразнили – Сорока Галкина. А по мужу она… Пудовалова, вот!»
– Галя! – позвала она идущую к выходу женщину.
С Галкой они дружили еще со школы, потом на несколько лет потеряли друг друга из виду, но, будучи уже замужними, вновь восстановили отношения и дружили семьями. А когда Нина Федоровна начала работать на разведку, как-то само собой получилось, что все ее прежние контакты отпали и были утеряны. Так что с Галиной Сорокиной-Пудоваловой они не виделись лет двадцать пять.
– Нина! – радостно воскликнула та и полезла обниматься.
Тут как раз рядом с Ниной Федоровной освободилось место, и Галина плюхнулось на него…
За последние двадцать пять лет и у той, и у другой подсобрались новости, которыми можно было бы поделиться, но минут через пять Галина глянула на часы, ахнула и заявила:
– Ниночка, опаздываю! Знаешь что… Приходи ко мне завтра. – Она достала из сумочки очки, ручку и нацарапала на листке адрес. – Вот, я теперь здесь живу. Придешь?
А почему бы и не сходить? Тем более что, памятуя об утренней слежке, этот контакт может быть ей полезен.
– Приду, Галя. Только… Каким ветром тебя в Мытищи-то занесло? И что ты тогда в нашем собесе делаешь?
– Ой, не спрашивай, долгая история. Приходи завтра в двенадцать, тогда все и расскажу.
Нина Федоровна подумала, прикинула, что ей может понадобиться время для отрыва от слежки, и предложила:
– В двенадцать не успею. Давай в два.
На том и порешили. Галина убежала по своим делам, а Нина Федоровна осталась дожидаться своей очереди.
Из собеса она вышла, когда на улице уже начало смеркаться. Фонари еще не зажглись, и Нина Федоровна с ее далеко не идеальным зрением вряд ли удалось бы разглядеть – идет за ней кто-нибудь или нет. Но ей и не нужно было видеть «топтуна», идущего за ней. Теперь, когда она была начеку, слежку она почувствовала, едва только вышла на улицу. Больше она не устраивала своим «опекунам» никаких фокусов и спокойно доехала домой. Вели ее до самого подъезда.
Утром проснулась в боевом, приподнятом настроении. Сегодня она собиралась натянуть нос неизвестным противникам, устроившим за ней наблюдение. Демонстрировать свои умения она пока не хотела, поэтому отрываться от слежки ей предстояло, используя традиционные методы.
Нина Федоровна не спеша позавтракала и, оставив дома свой мобильник, вышла на улицу. Так и есть. В одной из машин, припаркованных у соседнего подъезда, сидят двое. Никак не демонстрируя свою осведомленность о слежке, она села на маршрутку и доехала до метро. Один из филеров спустился за нею вниз.
Нина Федоровна доехала до пересадочной станции и перешла на другую линию. Теперь за ней следил другой филер, не тот, что вчера. Был он спокоен и расслаблен и, похоже, не ожидал никаких сюрпризов от едва ковыляющей бабки. Нина Федоровна сделала еще одну пересадку и во время посадки в вагон вышла перед самым закрытием дверей. Ее преследователь поехал дальше, а она осталась на перроне. Она еще покаталась с часок, переходя с линии на линию, и отправилась в гости.
Галина Пудовалова обитала в однокомнатной квартире в пятнадцати минутах езды от станции метро Медведково. Встретила она Нину Федоровну радушно и по-молодому эмоционально, словно им по-прежнему семнадцать, а не шестьдесят пять. Подруги всласть попили чайку и даже позволили себе по рюмочке-другой клюквенного ликера назло всем своим болячкам. Галина охотно и подробно рассказывала о семье своего сына, и особенно о любимом внуке Шурике. Шурик был для нее прямо-таки свет в окошке. Для него она была готова на все, из-за него же, кстати, и жила ныне в подмосковных Мытищах. Прописана-то она оставалась в Москве, в своей старой трехкомнатной квартире, в которой в былые годы Нине Федоровне довелось неоднократно бывать. Мытищинская же однушка была куплена для Шурика на средства, взятые в кредит. Этот самый кредит теперь и гасился деньгами, получаемыми от сдачи в наем Галининой московской квартиры. О дочери Галина говорила меньше, да оно и понятно – жила та теперь в Канаде. Встречи с ней и ее семьей были крайне редки, а внуки так и вовсе выросли какими-то чужими и непонятными.
Хорошо, что Галина была женщиной общительной и словоохотливой, длительных пауз не любила и готова была трещать без умолку, ибо Нине Федоровне, в отличие от нее, рассказывать о себе было практически нечего. О работе своей она говорить не могла, вот и приходилось, мягко говоря, фантазировать. Дома ей не сидится в одиночестве, поэтому на заводе «Микродвигатель», в одной из коммерческих контор, нашла себе работу по силам. Убирается в помещениях и кормит сотрудников конторы. Платят не очень много, но ей хватает, а если вместе с пенсией считать, то можно позволить себе и кое-какие излишества. В этом году осуществила свою давнюю мечту – прокатилась от Москвы до Владивостока на поезде, а в прошлом – провела почти целый месяц в санатории под Минском.
Но немногословие подруги совершенно не смущало Галину, и она вновь охотно взяла инициативу в свои руки:
– Слушай, Нин… По молодости вроде у тебя способности были…
– Какие еще способности? О чем это ты говоришь? – Нина Федоровна сразу и не сообразила, о чем завела речь ее подружка.
– Ну, помнишь, мы гаданием занимались… Ну, когда еще незамужними были… И ты тогда Аньке Басовой парня приворожила. Помнишь? Кстати, моего Толика тоже ты мне нагадала. Ты еще тогда рассказывала, что дар ясновидения тебе бабка передала. Помнишь?
Нина Федоровна покачала головой и грустно улыбнулась. Ах, молодость, молодость… Каких только чудачеств и глупостей не наделаешь за эти короткие и прекрасные годы! Она действительно вспомнила. Было такое. В их девчачьей компашке она считалась кем-то вроде доброй колдуньи. Вернее, девки-подружки так считали, а она старалась поддерживать этот неожиданным образом возникший имидж. Началось же все с обычной поездки к бабушке в деревню, в Калужскую область. Когда они с матерью приехали туда на пару дней, бабушка лежала. Прихворнула немножко по-стариковски. Ночью, когда мать уже крепко заснула, бабушка подняла Нину.
– Мне, – говорит, – Нина, помирать скоро.
Бабушка выглядела как обычно, и это ее заявление, так же как неожиданная сегодняшняя хворь, казалось не очень удачной шуткой.
– Это ты, бабушка, брось, – замахала на нее руками Нина, – ты еще лет сто проживешь.
– Тсс… – Бабушка приложила указательный палец к губам. – Мать разбудишь… Нет, Нина, я тебе точно говорю. Мне совсем немного осталось, я чувствую.
И на этот раз Нина ей поверила безоговорочно. Уж больно серьезное лицо у нее было в этот момент.
– Может, я что-то могу для тебя сделать, а, бабуля? – забеспокоилась шестнадцатилетняя Нина.
– Можешь, – абсолютно серьезно сказала бабка. – Я, Нинуль, ведьма. И умирать я буду долго и мучительно. Страшно буду умирать. Потому как заменить меня некому. Последняя ведьма в роду – я. Не обучила никого себе на смену. Мать твоя наотрез отказалась ведьминскому ремеслу учиться, а потом и вовсе в город подалась. Я все надеялась, что ты подрастешь до такого возраста, когда с тобой говорить серьезно можно будет. Чтобы ты, значит, о разговоре нашем матери ничего не сказала. А как мы договорились бы, стала бы ты ко мне на каникулы приезжать да подольше задерживаться… А закончила бы школу – и пожила бы у меня с полгодика-годик. Глядишь, я бы тебя всему, что сама знаю, и научила.
– Я согласна, бабушка, – зашептала шестнадцатилетняя комсомолка, – учи меня. А маме я ничего не скажу.
– Поздно, Нинуля, поздно. Смерть уже близко. Научить я тебя ничему уже не успею, но помочь мне ты все-таки можешь.
– Как, бабуля? Как тебе помочь?
– Дар ведьминский перенять. – Сказав это, бабка пристальным испытующим взглядом вперилась в Нину.
– Конечно, бабуля, конечно, – заторопилась Нина. – Я готова. Что нужно делать?
– Ничего не нужно, – спокойно ответила бабка. – Руки дай…
– Вот… – Нина протянула к ней свои тоненькие девчачьи руки.
– Но, Нинка, смотри… – неожиданно бабушка заговорила строго, даже грозно. – Дар этот не игрушка. Ты должна будешь тоже передать его вместе со всеми знаниями и умениями, которые накопишь, девочке из твоего рода либо сиротке, которую ты воспитаешь. Понятно?
– Понятно…
– Давай руки.
Бабушка стиснула ее ладошки своими натруженными, грубыми руками. Нина почувствовала, как тепло заструилось через ее ладони. Ее затрясло, как от озноба, и она потеряла сознание.
Утром она проснулась как ни в чем не бывало и даже не сразу вспомнила о ночном разговоре. Весь день они с матерью толклись на огороде, сажая картошку, а вечером уехали в Москву. А через три дня им принесли домой телеграмму, в которой сообщалось о бабушкиной смерти.
Какое-то время Нина не чувствовала ничего необычного, но где-то через полгода (они тогда уже были в выпускном классе) во время девчачьих посиделок у кого-то на квартире речь зашла о будущем и о мальчиках. И кто-то из девчонок предложил погадать. Вот тогда-то, во время этого гадания, Нина и почувствовала, что обладает некой силой.
В оставшееся до выпускного время она изображала из себя гадалку и предсказательницу, что немало способствовало подъему ее авторитета среди подруг. Школа сменилась заводом, потом было замужество, рождение сына, и о бабкином даре Нина как-то подзабыла. Если он и проявлялся, то только в делах семейных. Нина Федоровна всегда знала в каждый конкретный момент, где находятся ее муж и сын и чем они занимаются. Обманывать ее было бесполезно, да они после нескольких неудачных попыток и не пробовали.
А потом ее поставили контролером на сварочный участок. И тут, на беду местным халтурщикам и бракоделам, оказалось, что дефекты в сварочном шве она чувствует лучше, чем магнитный дефектоскоп. Прибор говорит «хорошо», а Нина Федоровна – «плохо». А продукция их все-таки в космос летала. Здесь, если есть хотя бы малейшие сомнения, никто не заставит принять брак. Скандал вышел огромный. Привезли новейший сверхчувствительный французский дефектоскоп, и он подтвердил – Нина Федоровна права.
Через несколько месяцев после этого случая ее вызвали в партком. К ее огромному изумлению, ожидал ее там совершенно незнакомый человек по фамилии Ракитин. С этой вот встречи и началась ее работа в разведке.
Покачав головой, Нина Федоровна вновь улыбнулась.
– Ой, Галя, это же было детство. Мне нравилось изображать из себя добрую фею, а вы это поддерживали, подыгрывали мне.
– Нет, Нина, ты не говори. И Анька Басова получила парня, которого желала, да и мой Толик… А твой рассказ про бабку-ведьму… Это тоже была игра?
– Ну да…
– Жаль… – Галина была расстроена и даже не думала скрывать это.
– Да в чем дело-то? – удивилась Нина Федоровна. – Что у тебя приключилось?
– Понимаешь… Шурик, внук мой… Он влюбился.
– Сколько ему лет?
– Двадцать второй…
– Ну и здорово. А когда же еще влюбляться, если не в двадцать два?
– Ты не понимаешь, Нина… Все не так просто. Ведь сейчас такие времена… Все эти миллионеры, олигархи… В наши времена такого не было. А Шурик влюбился в директрису фирмы, в которой он сейчас работает. А она – кру-та-я, как нынче говорят. Понимаешь? Она даже и не подозревает о его существовании, а он страдает. Боже мой, Нина, как страдает мальчик… Он за последние два месяца на восемь килограммов похудел! Нет, в наше время такого и в помине не было! И быть не могло!
– Не говори, Галка, – возразила Нина Федоровна. – Если бы твой Толик был не сыном простого советского инженера, а мажором, у которого папа в ЦК заседает, он бы тоже в нашу с тобой сторону и головы не повернул. И никакие привороты не помогли бы…
– А Толик и не смотрел в мою сторону, пока ты не наворожила, – уверенно заявила Галина. – Вот я и прошу тебя, Нина, помоги моему Шурику.
– Прям и не знаю, Галка… – Нина Федоровна всплеснула руками. – Никогда я ничем таким не занималась. Не умею я этого, понимаешь? Кривлялась тогда в детстве перед вами, дурочками… Может быть, тебе, Галка, лучше к настоящим колдунам-магам обратиться? Вон… В каждой газете их объявления.
– Мошенники они все. Если и есть кто нормальный, то как его определишь? Потому и прошу тебя.
Отказываясь, Нина Федоровна нисколько не кокетничала. Она действительно никогда не занималась ничем подобным. Разве что в юности… Но тогда это было кривляньем чистой воды. А привороженные мужья, о которых все твердит Галка, – это, скорее всего, обычное совпадение. Конечно, если бы бабушка обучила ее в свое время… Но та не успела ее ничему обучить: ни обрядам, ни каким-либо заклинаниям, ни прочим ведьминским методам и инструментам. Она лишь передала ей свой дар. И похоже, что именно благодаря этому дару Нина Федоровна сегодня умудряется проникать в сознание любого человека и манипулировать им, как ей заблагорассудится. Она бы и с Галкиной просьбой справилась шутя, будь она рядом с Лобовым, могущим ввести ее в соответствующее измененное состояние сознания. Но Лобова нет рядом. И это-то и есть главная причина, по которой она здесь находится. Поначалу Нина Федоровна думала воспользоваться Галкиным домашним телефоном и оставить Лобову сообщение об обстоятельствах, в которые она попала. Но уже здесь, слегка поразмыслив, решила все-таки этого не делать. Вдруг это игра, вдруг ей лишь кажется, что она освободилась от слежки… Но тогда она может подставить Лобова. Нет, она не будет ему звонить. Она дождется, пока тот, кто устроил эту слежку, как-то проявит себя. А уж там будет видно.
– Ладно, Галка, – согласилась Нина Федоровна, – давай попробуем. Но я тебе честно говорю: я этого не умею. Так что делать будем вместе. Совместными усилиями, значит. Фотография его у тебя есть?
– Конечно, конечно, Ниночка, – захлопотала обрадовавшаяся Галка. – Конечно, вместе… Конечно, есть.
Перед Ниной Федоровной легли на стол две фотографии. На одной – поясной портрет молодого человека. На второй – выходящая из черного лимузина женщина. Второй снимок – явно любительский, и сделан он исподтишка, без согласия изображенной на нем женщины. Нина Федоровна поводила над ними ладонью. Шурик Пудовалов – хороший, чистый мальчик. В меру ленив, но добр. Не семи пядей во лбу, зато честен и по возможности исполнителен. Без черных помыслов и устремлений. Чего не скажешь о соседствующей с ним особе. Такая бешеная жажда власти, что у Нины Федоровны даже ладонь защипало. Двадцать восемь – двадцать девять лет, умна, целеустремленна, неразборчива в средствах, буквально помешана на деньгах и своей карьере. Вернее, прежде всего на карьере и власти, а уж деньги для нее так… Прилагательное. И еще… Что-то еще почувствовала Нина Федоровна, сканируя эту фотографию. Она потерла ладони друг о друга и встряхнула их.
– Ниночка, может, тебе понадобятся какие-нибудь аксессуары? – спросила у нее Галка. – У меня кое-что есть.
Этих слов подруги Нина Федоровна даже и не расслышала. Уж больно ее заинтересовало фото женщины. От нее, от этой женщины, образно выражаясь, буквально разило рыбасоидным духом. Фотографии рыбасоидов она сканировала и до того. У Лобова в компьютере их целый серпентариум. Распечатывай фото – и вперед. Скан, снятый ее ладонью с фото рыбасоида, однозначно отличался от человеческого. Это было как с аурой – и захочешь, не перепутаешь. А вот с этой девушкой было все гораздо сложнее. Она – человек, безусловно, но человек очень близкий к рыбасоидам.
Точнее она сказать не могла. Информация была где-то рядом, вилась вокруг нее назойливой мухой, но все никак не давалась. Состояние было не то. Нине Федоровне все никак не удавалось настроиться на нужную волну. Она вновь потрясла кистями рук, потом потерла их о свою юбку, буркнув в сердцах:
– Не получается, черт…
– Ничего, Ниночка, сейчас все у тебя получится, – успокоила ее подруга. – Сейчас я все подготовлю…
На столе перед Ниной Федоровной появилось несколько небольших высохших веточек и целая связка церковных свечей.
– Что это? Гармала? Откуда она у тебя? – удивилась Нина Федоровна.
– Купила в магазине. Специально для этого случая. Есть такой магазин «Все для магии и колдовства».
На заре слиперства Ракитин и Лобов, чтобы достичь необходимого им измененного состояния сознания слипера, пробовали применять традиционные «ведьминские» средства и методы. С веточками гармалы Нина Федоровна познакомилась именно в те времена. Тогда же они пробовали применять и порошки из высушенных ядовитых грибов, и кое-что еще.
Неожиданно в прихожей требовательно и тревожно прозвенел звонок. Нина Федоровна сразу же напряглась – хозяйка явно никого не ожидала, для нее этот визит был сюрпризом. Галина переглянулась с Ниной Федоровной и пошла открывать дверь. Вслед за звуком отпираемой двери из прихожей донеслось:
– Здравствуй, ба. Я картошку тебе притащил.
– Здравствуй, Шурик. С чего ты взял, что мне нужна картошка?
– Отец сказал. Завези, говорит, бабушке килограммов десять картошки, чтобы ей тяжести не таскать. Вот я и притащил.
– Молодец, спасибо тебе. Отнеси на кухню и ступай по своим делам. Мне сейчас некогда, гости у меня.
– Какие у тебя гости, а, ба? – заинтересовался внук. Он заглянул в комнату и встретился взглядами с Ниной Федоровной.
– Здрасьте, – смущенно буркнул он, входя внутрь. – Я – Саша, можно Шурик.
– А я – Нина Федоровна. – Она протянула Шурику руку, которую он с готовностью пожал. – Ну… Что за беда у тебя, Шурик? Рассказывай.
– Да нет никакой беды, – явно засмущавшись, он пожал плечами. – С чего вы взяли? Это бабушка выдумывает.
– Ничего я не выдумываю, – тут же встряла в разговор его бабка. – Вон иссох весь… А эта баба бессовестная на тебя ноль внимания. Хорошо, что ты пришел. Все, что ни делается, все к лучшему. Сейчас Нина Федоровна проведет обряд и освободит тебя от этой привязанности!
– Нет! – вскричал Шурик. – Не надо меня ни от чего освобождать!
– Постой, постой, Галина, – опешила Нина Федоровна, – Я поняла так, что ты хочешь обратить любовь этой женщины на Шурика. Теперь же…
– Да, да! – обрадовался Шурик. – Именно так и надо поступить!
– Шурик! – строго сказала бабка. – Иди домой, мы сами тут разберемся, что нам делать.
– Ну уж дудки! – возразил молодой человек. – Вы, значит, тут мою судьбу решать будете, а я – пойди погуляй!
– Шурик, ты ведешь себя непристойно! – попробовала призвать внука к порядку бабка.
Спор их грозил затянуться, и Нина Федоровна решила выступить в роли судьи на ринге, а именно – развести стороны по углам.
– Стоп, стоп, стоп! Перестаньте пререкаться! Не о чем еще спорить! Галина Дмитриевна, Шурик, хочу еще раз напомнить вам, что колдовать, насылать порчу, привораживать, отвораживать я не умею!
Услышав это, Шурик тотчас же расслабился и, довольно улыбаясь, поинтересовался:
– Так о чем речь тогда?
Нина Федоровна улыбнулась ему в ответ.
– И я о том же. Но твоя бабушка меня уверяет, что в юности у меня кое-что получалось. Я, правда, этого не помню, но… Мне и самой стало интересно. Поэтому давай сначала поэкспериментируем, а если у нас сообща будет что-то получаться – тогда и решим, что нам делать. Согласен?
– Согласен, – дал свое «добро» Шурик.
Тут уж заулыбалась и Галина, почему-то решив, что ее подруга просто провела простодушного мальчишку. Нина Федоровна же почти не лукавила. Дамочка на фотографии ее так заинтересовала, что она решила получить о ней как можно больше информации тем или иным способом. Любовные проблемы Шурика были для нее на сто двадцать первом месте.
– Галя, дай-ка несколько блюдец под свечи, – попросила Нина Федоровна, раскрывая пачку свечей и зажигая две из них. – Шурик, как ее зовут? – Она кивнула на фото.
– Маслова Ирина Борисовна, директор фирмы «Военспецсерсвис».
– Ты там же работаешь?
– Угу. Курьером.
– Чем фирма занимается?
– Ну… Я не очень хорошо знаю, я там всего лишь третий месяц работаю. А так… Бытовым обслуживанием военных частей. Клининг, уборка, значит, стирка, готовка… Может быть, чем-то еще. Не знаю…
– По всей стране? – Она подожгла веточку гармалы и, дав ей разгореться, загасила ее. Веточка обильно задымила, и Нина Федоровна положила ее на блюдце рядом с собой.
– Угу, – подтвердил Шурик.
Нина Федоровна вновь простерла свою ладонь над фотографией женщины. Прикрыв глаза, она несколько раз глубоко вдохнула дым, поднимающийся от тлеющей веточки. Конечно, добиться полного освобождения сознания от тела, как при использовании лобовской методики, комбинирующей гипнотическое погружение в сон и воздействие на слипера разнонаправленных магнитных полей, ей не удастся, но и дистанционное зондирование этой дамочки может дать интересный результат.
Так она и сидела, сохраняя неподвижность в течение нескольких минут, пока Галина Дмитриевна вполголоса не окликнула ее:
– Нина…
Нина Федоровна слегка тряхнула головой и, открыв глаза, обернулась к Шурику.
– По интересующему тебя вопросу могу сказать следующее: женщина эта официально не замужем, но живет с одним мужчиной… Как это у вас теперь называется?.. Гражданский брак, вот.
– Кто он, можете сказать? – перебил ее нетерпеливый Шурик.
– Я видела его лицо, но фамилии не знаю. Его частенько показывают в новостях. Но есть еще и второй.
– Фу, гадость, какая! Жить одновременно с двумя мужчинами! – эмоционально воскликнула Галина. – Шурик, зачем тебе эта падшая женщина?!
Но Шурик никак не прореагировал на сакраментальный возглас бабки. Он увлеченно тыкал пальцем в свой коммуникатор.
– Этот? – Он развернул коммуникатор экраном к Нине Федоровне.
– Нет. – Она отрицательно покачала головой.
– Этот? – Шурик предъявил новую картинку.
– Нет.
– Этот?
– Точно. Он самый, гражданский муж твоей Масловой.
– Это министр обороны, – пояснил Шурик. – Тузов Леонид Семенович.
– Шурик, ну как можно любить эту женщину? – вновь возопила бабка.
– Понятное дело. – Не обращая никакого внимания на свою подругу, Нина Федоровна подытожила эту часть разговора. – Он – министр обороны, она кормит и обстирывает армию. Семейный подряд. – Шутки шутками, но не такого результата она ожидала. Этот Тузов был человеком, а она ожидала увидеть рыбасоида. Да, от него тоже изрядно пованивало рыбасоидным духом. Но ведь он министр, и это все объясняет. Редко кто в наших верхах обходится без тесных контактов с рыбасоидами. И все же он человек, а Нина Федоровна чувствовала, что рядом с этой женщиной есть рыбасоид. И немалого калибра. Но увидеть его не смогла. – Но он не один, Шурик. У нее есть еще кто-то. Сейчас я постараюсь рассмотреть его повнимательнее.
Галина уже не протестовала против такого неправильного чувства своего внука, она лишь молча глядела, как он сидит, понурив голову. Нина же Федоровна, поменяв свечи и надышавшись гармалы, вновь попробовала войти в транс. Конечно, это было совсем не то же самое, что путешествие с помощью Лобова по своему бесконечному коридору с множеством дверей. В этом случае она всегда знала, за какой дверью находится ее клиент. Она входила внутрь и могла наблюдать со стороны, а могла и проникнуть клиенту в голову. Проникнув же в мозг, могла считать хранящуюся в памяти информацию, а могла и заставить клиента выполнять ее команды. Теперь же она лишь установила дистанционный ментальный контакт с этой женщиной и могла только пассивно наблюдать за тем, какие картинки ей «покажут». Она, правда, попыталась сделать некий волевой посыл в сторону своего контрагента, но этого, судя по результату, оказалось недостаточно.
Во второй попытке Нина Федоровна решила поменять тактику. Она не стала пассивно наблюдать за калейдоскопом картинок, идущим ей от контрагента, а потребовала: «Покажи мне своего мужчину! – и сразу же стала получать картинки с Тузовым. – Нет, не его. Другого покажи!» В ответ она увидела неясные, туманные очертания мужской фигуры. Нина Федоровна ждала, и изображение делалось все резче, контрастнее, и ей уже казалось, что этого человека она где-то видела. Но вот он дернулся, как от удара, повернулся к ней анфас, и Нина Федоровна сразу же узнала его. «Ведь это же сам Рыбас!» – мысленно воскликнула она, и тут же картинка исчезла, мгновенно свернувшись в яркую точку. А через секунду погасла и точка. Нина Федоровна погрузилась в кромешный мрак и тут же почувствовала удар, сотрясший все ее немолодое тело.
Сначала Шурик не понял, что происходит с их гостьей. Она вдруг сгорбилась, вся как-то съежилась, руки ее безвольно съехали со стола и плетями повисли вдоль тела, а потом она начала заваливаться вбок.
– Шурик! Держи ее! – крикнула бабка и вскочила со своего места.
Но Шурик уже схватил Нину Федоровну за плечи. Она была вся мягкая, словно без костей, и вытекала из рук, как кисель. Шурик подхватил ее одной рукой под спину, а второй под коленки, и переложил на стоящий рядом диван. Бабка была уже тут как тут. Схватив гостью за запястье, она пыталась нащупать пульс.
– «Скорую», Шурик, скорее! – крикнула она.
Шурик схватился за коммуникатор.
– Алло, «скорая»?! Тут женщине плохо…
– Без сознания, скажи, – подсказывала ему бабка. – Инфаркт или инсульт.
Но Шурик недолго общался с оператором «скорой». Стоило ему дойти до адреса, как он услышал в ответ:
– Мы в Мытищи не выезжаем. Звоните в свою «скорую».
– Ба, они не ездят в Мытищи…
– Да не по своему, Шурик… Звони с домашнего! Там листок с номером… Под аппаратом лежит.
«Скорая» приехала через полчаса. За это время Нина Федоровна в себя так и не пришла.
– Инсульт, – провозгласил молодой доктор, осмотрев больную. – Похоже… Мы ее госпитализируем. Иваныч, сходи за носилками, – обратился он к немолодому фельдшеру.
Недовольно кряхтя, тот поднялся со стула и вышел из квартиры, доктор же попросил:
– Давайте ее полис и паспорт.
Галина Дмитриевна бросилась к сумке больной. И паспорт, и полис она обнаружила там без особого труда и подала их доктору. Тот раскрыл книжечку паспорта, полистал ее и недовольно бросил:
– Что же вы нас вызывали… Она не наша.
– Как не ваша, доктор? – удивилась хозяйка дома. – Что это значит?
– А то и значит, что она московская. В Москве прописана. Вот из Москвы «скорую» и вызывайте, чтобы они ее в московскую больницу везли.
– Доктор, но из Москвы «скорая» не едет в Мытищи! – с отчаянием воскликнула Галина Дмитриевна.
Тут в комнате появился фельдшер с носилками-тележкой и принялся раскладывать их.
– Погоди раскладывать, Иваныч, – остановил его доктор. – Она не наша. Мы ее забирать не будем.
Но тут не выдержал Шурик, до сих пор молчаливо взиравший на происходящее.
– Слушай, ты… – То, что его ровесник оказался таким бесчеловечным формалистом, взбесило его. Шурик был готов буквально разорвать доктора на части. Вряд ли после столь энергичного правдоискательства больная была бы госпитализирована, но положение спасла Галина Дмитриевна, успевшая за то мгновение, в течение которого и возник конфликт, куда-то сбегать и вернуться обратно.
– Вот… Возьмите, доктор, я умоляю вас. Если вы сейчас уедете, она умрет. – И она положила на стол перед доктором тысячу рублей.
– Не умрет, я ей укол сделал. Что это такое? Зачем вы?.. Не надо… – К деньгам он не прикоснулся, но и со стула не поднялся. – Да поймите вы, в конце концов!.. У нас ее просто не примут ни в одной больнице!
Галине Дмитриевне оставалось лишь повторить свою просьбу:
– Я вас умоляю, доктор…
Доктор же лишь переводил растерянный взгляд с больной на хозяйку. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но тут подал голос фельдшер, продолжавший все это время держать носилки полураскрытыми:
– Олег, забираем… Я знаю, где ее возьмут. – И тут же принялся разворачивать носилки.
Доктор взял тысячу и, поднявшись со стула, спрятал ее в карман штанов.
Но тут запротестовала Галина:
– Эй, эй, эй, погодите! Нам совершенно не нужно, чтобы вы ее сплавили куда ни попадя!
– Одевайся, мать, с нами поедешь. Увидишь все своими глазами. Не беспокойся, все будет в лучшем виде, – успокоил ее фельдшер.
Мужчины втроем подняли больную, переложили ее на носилки-каталку и покатили к грузовому лифту. Галине Дмитриевне оставалось лишь спешно одеться, запереть квартиру и последовать за ними.

IV

Иван с первых дней пребывания земского посольства в слободе прямо-таки «прилип» к Валентину, проводя с ним дни напролет. Прежние Ивановы любимцы братья Басмановы и Федька Романов ревновали бешено и всячески старались вернуть себе его внимание и расположение, постоянно таскаясь хвостиками за царем.
Пока стояла золотая осень, затянувшаяся в этом году, вся честная компания с интересом наблюдала, как дон Альба муштрует воинов, а потом отравлялась пострелять все с тем же доном Альбой. Испанец был не только отличным стрелком, но и прирожденным учителем, и царевич Иван под его руководством делал заметные успехи. Ну и про охоту не забывали. Тоже молодецкое занятие. Тем паче что Валентиновы подарки к этому располагали.
Но тут зарядили дожди, вскорости сменившиеся снегом, и о парадной забаве временно пришлось забыть, так же, впрочем, как и об охоте. Зато теперь настала очередь «воинских игрищ». Царевич и его ближайшее окружение до того самозабвенно рубились в «солдатики», позабыв обо всем, что Валентин уже проклинал тот день, когда ему в голову пришла идея сделать такой подарок. Самое противное для Валентина заключалось в том, что детская игра (поскольку к ней подключились люди с боевым опытом, в действительности водившие в бой войска и посылавшие людей на смерть) превратилась в самое настоящее командно-штабное учение. И эти учения с разными вводными продолжались день за днем уже вторую неделю.
Валентин вместе с князем Вяземским и младшим Басмановым сражался против царевича с доном Альбой, Федькой Романовым и еще одним Басмановым. Болельщиками, не скупившимися на советы обеим сторонам, были несколько бояр Плещеевых. А самый старший из них исполнял роль судьи.
Сражение продолжалось уже несколько часов, и левый фланг Валентинова войска (к его немалой радости) уже скукожился, изогнулся, и если бы не край игровой поляны, за которую он зацепился, войско царевича вышло бы ему в тыл. Но Афанасий Вяземский с младшим Басмановым отчаянно сопротивлялись, постоянно перебрасывая на левый фланг подкрепления с правого фланга и из центра. Игра затягивалась, хотя исход, кажется, был уже ясен всем. Валентину – так уж точно. Но тут за спиной у себя он услышал громкий голос:
– Дайте-ка посмотреть, что за забава тут у вас. Говорят, что вы за нею и об обеде забываете. – Валентин обернулся. Басманов-старший. Цепким взглядом окинул поле сражения. – Хм… Занятная вещь… Хм… Плохи твои дела, Михайла, – заявил он, уже обращаясь непосредственно к Валентину. – Где же твои пушки? Без пушек тебе их не удержать. – И он указал пальцем на левый фланг, дышавший на ладан.
Вместо Валентина Басманову ответил сын:
– Так они себе при разделе все полевые пушки забрали. А нам только осадные достались.
– Хм… Осадные, говоришь… А вот это что у вас? – Он ткнул пальцем в центр позиции.
– Холм, – ответил Валентин.
– Тащите на него свои осадные пушки, – посоветовал Басманов-старший.
Когда пушки были установлены на холме, Басманов объявил:
– Мы открываем огонь вот по этому и по этому мосту.
Когда разрушение мостов было засчитано судьей, Басманов перенес огонь на наступающего противника, «паля» через головы своих войск. Только теперь до противника дошло, какую опасность представляет для них вновь организованная батарея. Войско под огнем потихоньку тает, а подкрепление не пошлешь – мосты разрушены. Целым остался лишь один мост через реку, за которой противник держал свою ставку и резервы. Да и тот далеко – на противоположном фланге.
– Надо послать кавалерию, ваше величество, – посоветовал дон Альба Ивану, – и захватить вражеские пушки.
– Точно! – обрадовался царевич и приказал своим дружкам: – Федька, Петька, ведите конницу на тот берег! Захватите холм!
Пока Федор и Петр передвигали фигурки конников, Басманов-старший молчал, но, как только те выстроили их для решающей атаки у подножия холма, заявил:
– Не пойдет так, твое величество. Как же это ты провел, интересно, латную конницу через болото?
– Какое еще болото? – возмутился Иван.
– Иона, это болото? – обратился Басманов к судье.
– Болото, – подтвердил Иона Плещеев.
– Да вот же оно, твое величество. – Басманов обвел указательным пальцем место, занятое на карте болотом. – Одной стороной оно к самой речке примыкает, а с другой у нас полк стрельцов да триста копейщиков за крепкими рогатками сидят. Туда вам соваться бесполезно, вот вы через болото и ломанулись. А в болоте тяжелой латной коннице конец пришел. Дай бог, двадцатая часть оттуда выберется.
Дон Альба уже осознал свою ошибку и принялся виниться:
– Это я виноват, ваше величество. Позабыл я про это болото.
Царевич Иван не успел еще ему ответить, как Афанасий Вяземский решил воспользоваться выгодным моментом.
– А мы башкир со своего правого края посылаем, мост захватить. Конницы у вас уже нету, а пехоте не успеть.
Вяземский с Басмановым-младшим принялись переставлять фигурки легких кавалеристов.
– Твое величество, – обратился Басманов-старший к царевичу, – разреши земскому послу игру покинуть. Вы уж без него додеретесь, а мы с ним пойдем отпразднуем нашу победу.
Царевич только рукой махнул, разрешая. Некогда было отвлекаться – враг начал просачиваться в тылы его войска.
«Каков, однако, старый вояка, – с восхищением думал Валентин о Басманове. – Ведь это он специально пришел со мной поговорить. Пришел, оценил ситуацию, понял, что ожидать моего поражения придется долго, поэтому предпринял меры, ведущие к скорой победе!» С Басмановым Алексеем, правой рукой Никиты Романовича, Валентину довелось пару-тройку раз переброситься несколькими репликами на нейтральные темы, но нормально поговорить не удавалось.
Расположились в басмановских покоях. Слуги подали вино и сладости.
– За вашу победу! – провозгласил Валентин, подняв кубок.
– Брось, Михайла, – урезонил его Басманов. – Давай-ка лучше за славу русского оружия! Мы, русские, всегда всех били и бить будем.
– Точно, – согласился Валентин и отхлебнул из своего кубка. – Только одно мне непонятно. Что же мы тогда войну эту распроклятущую, Ливонскую, выиграть все никак не можем?
– Ясное дело, – недовольно буркнул Басманов. – Измена кругом. Вон Курбский…
Алексей Басманов, всюду появляющийся вместе с Никитой Романовичем и держащийся в его тени, не только его правая рука. Он еще глава целого клана Плещеевых, целиком перешедшего на сторону опричнины. И все члены этого рода – люди с немалым военным опытом. Все они в опричной дружине – командиры различного уровня. Фактически Басманов не просто командир опричного войска, он его неформальный лидер. И сместить его с этого поста без его личного соизволения не сможет ни Никита Романович, ни царевич Иван. Вот и получается, что главная опричная сила сосредоточена именно в его руках. Так, может, он и есть тот серый кардинал, от мнения и желаний которого полностью зависит полновластный, казалось бы, Никита Романович Захарьин? Может быть, поэтому царский дядька так и не ответил на заманчивые предложения Валентина? Как бы то ни было, но Валентин, понимая, что такая возможность может ему представиться еще не скоро, вознамерился выяснить это прямо сейчас.
– Так Курбский уже четыре года как сбежал. Чего на него все валить… Настоящего воеводы в войске нет. Если бы нашелся настоящий воевода, так он бы не топтался до сих пор у германского порога, а уже в Англии был. Вот, к примеру, вы… Разве бы вы отказались главным воеводой стать? – забросил он первый крючочек.
– Хм… – хмыкнул Басманов. – Кто же мне предложит? Мы опричные, а войну земщина ведет.
– Как? – воскликнул Валентин, сделав круглые глаза. – Разве боярин Юрьев-Захарьин не передавал вам наше предложение?
– Какое еще предложение? – всполошился Басманов. – Ничего не передавал. О чем это ты говоришь, Михайла?
– Есть люди в земщине, не только желающие объединения государства, но и готовые кое-что для этого предпринять. Я сообщил Никите Романовичу их предложения. И в том числе – назначить вас главным воеводой над всем русским войском. – Этот крючок был уже посолиднее, и Валентину страсть как хотелось поглядеть, заглотит ли его Басманов.
– Да ничего такого он мне не говорил! Это когда же у вас с ним такая беседа была? – захлопотал он. – И что?.. Что? Что он тебе ответил?
Валентин внимательно следил за собеседником. Или он великолепный актер, или никакой он не серый кардинал. Серые кардиналы так себя не ведут. Слишком прям и простодушен.
– Ничего не ответил. Сказал, что года три назад приезжать нужно мне было.
– Эк его… – с досадой крякнул Басманов, не сказав больше ни слова.
Ни один генерал не откажется от поста главнокомандующего. И Алексей Басманов не отказался бы, если бы такое предложение ему было сделано. К несчастью для него, это была всего лишь маленькая провокация Валентина, сделанная с целью выяснить – сообщал ли Никита Романович своей правой руке о беседе с Михайлой Митряевым. Получалось, что царский дядька не говорил ему не только о конкретных предложениях, но и о самом факте состоявшейся беседы. Почему же? Ответ был заключен в реакции Басманова. Валентин был уверен, что, предложи он ему в действительности пост главнокомандующего, тот согласился бы без раздумий. И на сотрудничество с земщиной пошел бы, и Никиту Романовича бросил бы в одиночестве.
– Хм… Странно, – хмыкнул Валентин, постаравшись состроить как можно более простодушную гримасу на своей физиономии. – Я-то думал, что у вас все открыто, без секретов… Думал, Никита Романович расскажет о моих предложениях на заседании опричной думы, и вы их там вместе подробно и досконально обсудите. – Делать подобное заявление, пожалуй, не надо было. Это уже походило на издевательство. Но Басманов-старший был так расстроен, что не обратил внимания на последнюю фразу Валентина.
– Надо было бы тебе, Михайла, сначала со мной потолковать, – с сожалением выдавил он из себя. – Да… Со мной.
Валентин лишь развел руками – как получилось, так получилось. Нет, Алексей Басманов совершенно не подходит на роль серого кардинала. Не его опасается Никита Романович, когда речь заходит о переговорах с земщиной. Явно не его. Но кого же? Кто сейчас выполняет роль той самой пружины, толкающей вперед опричное движение? Или нет никакого серого кардинала и Валентин просто торопится? Может быть, боярин Захарьин просто взял паузу для того, чтобы еще и еще раз все тщательно взвесить?
Дальнейшая беседа с Басмановым не заладилась. Он был угрюм, задумчив и на все попытки Валентина расшевелить его и завязать разговор отвечал лишь короткими односложными репликами. Если из Басманова и можно было выудить еще какую-нибудь ценную информацию, то явно не сегодня. Старый вояка, не пытаясь либо не умея скрывать своих эмоций, откровенно переживал «упущенную» возможность. Валентину оставалось лишь бросить свои попытки расшевелить хозяина и откланяться. «Да уж, – думал Валентин, вышагивая по дворцовым переходам, – актер он точно никакой. Все переживаемое им тут же проявляется на физиономии. С таким…» Он был так погружен в свои мысли о Басманове-старшем, что чуть было не воткнулся в опричника, стоящего у него на пути. Тот, отскочив в последний момент, рявкнул чуть ли не в ухо Валентину, прервав таким беспардонным образом его размышления:
– Господин!
Вздрогнув от неожиданности, Валентин остановился и повернулся на голос. Обычный рядовой опричник… Из тех, наверное, что несут сегодня караул во дворце.
– Чего тебе?
– Господин земской посол… – Воин, видимо, уже осознал свою промашку и снизил голос чуть ли не до шепота. – Тебя царица к себе просят.
– Царица? – переспросил Валентин, не сразу сообразив, о ком идет речь. – А-а… Что ж, пойдем.
Бывать на женской половине дворца, в так называемом тереме, ему еще не доводилось. Как сообщил ему Силка, передавая местные сплетни, кроме царицы Марии на женской половине обитала еще царицына охрана, состоящая из трех десятков баб-воительниц, называемых здесь амазонками, и Иванов гарем. Вернее, слова «гарем» никто здесь не употреблял. Это Валентин обозвал его гаремом. Так ему было привычнее. Здесь же и саму женскую половину дворца называли теремом, и наложниц царя именовали так же. То, что у русского царя, как у турецкого султана, обнаружились наложницы, нисколько не удивило Валентина. Будь он сам царем, тоже завел бы себе коллективчик дамочек эдак из тридцати. Но с Иваном все было несколько сложнее. Мальчишка все-таки. Да и царица Мария, говорят, была весьма крута нравом. Валентину раз довелось наблюдать, как она верхом в сопровождении эскорта своих охранниц вихрем вылетела из дворца и, пронесясь по площади, выпорхнула в открытые крепостные ворота. Он тогда еще подумал: «Как ведьмы на метлах…» Так что никаких наложниц она Ивану не позволяла. В смысле наложницы-то имелись, но исполняли они исключительно обязанности женской прислуги. И никакого секса. Конечно, когда Иван войдет в возраст, женушку он, наверное, на место поставит и со своими наложницами не преминет установить более тесное знакомство. А сейчас он предпочитает иметь дело с девицами-танцоршами, которых Валентин видел на царских пирах. Те жили не во дворце, а на территории слободы.
Опричник вел Валентина по коридорам и переходам, пока не остановился перед закрытыми дверьми. У дверей стояли две женщины с бердышами, одетые, как и все царские воины, во все черное. Одежда на них была мужская, но скрыть, что это были женщины, она не могла.
– К царице привел вот… – буркнул им опричник.
Одна из них кивнула и, не оборачиваясь, стукнула кулаком в дверь три раза. Одна створка двери приоткрылась, и девица караульная промолвила:
– Проходите, сударь, царица ждет вас.
Валентин прошел внутрь, и дверь за ним со стуком закрылась. Помещение, в котором он оказался, скорее походило на большой тамбур с несколькими дверьми, чем на жилую комнату. И точно. Никакой царицы там не оказалось. Лишь две юные девы, встретившие Валентина. «Это те самые Ивановы наложницы, наверное, и есть, – подумалось ему. Девицы были юны, свежи и внешне явно выигрывали по сравнению с потасканными опричными подружками-«танцоршами». – Вот тебе и абсолютная власть… – немножко пожалел Ивана Валентин. – И далеко не всегда удается этой властью воспользоваться. Хочешь не хочешь, а приходится все же учитывать и интересы окружающих. Странно все-таки жизнь человеческая устроена».
Пока Валентин размышлял, о природе власти и превратностях человеческой судьбы, девицы провели его коротким коридором и оставили в небольшой комнате, так плотно завешанной коврами, что у Валентина в мозгу невольно возникла аналогия с футляром-шкатулкой. «Комната для переговоров, – сообразил он. – Вся обита мягким, звукоизолирующим материалом, чтобы ни один шорох не просочился за ее пределы».
Пока Валентин осматривался, откуда-то сбоку, из-за ширмы в комнату вошла женщина. Вернее, девушка, если мыслить в категориях двадцать первого века, а не шестнадцатого. Девятнадцать лет, высокая, стройная, с чрезвычайно тонкой талией. Основное определение, возникшее в уме у Валентина при виде нее, – спортивная. А какой ей еще быть, если, как говорят, любимейшими занятиями ее с самого детства были скачки, охота, стрельба из лука и пальба из ружья? Поговаривали также, что в этих занятиях она всегда брала верх над братом своим старшим, нынешним главой опричной думы.
Валентин склонился перед вдовствующей царицей в почтительном поклоне.
– Михайла Митряев… – произнесла она, усаживаясь в одно из кресел. – Садись, – указала Валентину на кресло напротив. – Михайла Митряев, ярославский купец. Стал главой торгового дома Митряевых после внезапного падения своего отчима Мудра Митряева. Если бы не этот счастливый случай, не быть бы никогда Михайле главой торгового дома. В Ярославле, правда, болтают, что не без помощи пасынка рухнул Мудр. Сопровождают же Михайлу Митряева Сила Храбров, Ерофей Беспалый и испанский дворянин Иван Альба. Первые двое ничего собой не представляют и славны лишь тем, что один – сын городового стражника, а второй – сын подьячего. Испанец же Альба из рода хоть и древнего, но из младшей ветви его, давно оскудевшей и захиревшей. Славен тем, что болтается по всему миру, как перекати-поле, и продает каждому желающему свой меч. А еще с Михайлой прибыли две срамные девки: Иулиания и Василиса. И про них я тебе сразу говорю, Михайла. Обнаружишь их однажды зарезанными либо отравленными – не удивляйся. Народ в слободе живет отчаянный. Мужчины в основном. Женщин мало. В этих условиях срамные девки – всем докука. Ссоры из-за них могут возникать. А где ссоры, там и кровь.
«Ого! – мысленно воскликнул Валентин. – Так меня здесь еще никто не встречал. – Девочка, похоже, пытается с первых минут если и не запугать, то поставить меня, что называется, на место. Тем интереснее разговор получится».
– Здравствуйте, ваше величество. – Валентину наконец-таки удалось хоть что-то сказать. – Великий грек Аристотель, уча нас логике, призывает избегать софизмов. Ибо софизмы, затуманивая суть дела, уводят нас в сторону, подменяя причину следствием.
– Не умничай, купец! – не сдержалась царица Мария.
– Как вам будет угодно, ваше величество. – Валентин в притворной почтительности склонил голову. – Но мне все-таки непонятно, ваше величество, почему в ссоре между мужчинами из-за женщины должна пострадать женщина. К тому же, позвольте заметить, Василиса и Иулиания – не срамные девки. Василиса – портниха и сказочница великая, а Иулиания – танцорка непревзойденная. И их мастерство оценил самолично наш великий государь. Оценил и приблизил к себе. Разве стал бы он приближать к себе срамных девок? Да я, ваше величество, если хотите знать, сам их зарежу и отравлю, если кто застанет их торгующими своей плотью и укажет мне на это.
– Я сказала, не умничай! – На этот раз она уже кричала почти в голос. – Это вы в Ярославле тонко просчитали! Сделать земским послом купца… Старый дурак Юрьев-Захарьин к купцам слабость имеет. О том все знают. Вон Строгановым весь Уральский Камень отвалил. Вот вы и вьетесь… Воронье… Он думает, что вы не предадите. Что, мол, бояре лишь предатели. А вы все… Все предатели!
– Все русские люди предатели? – нарочито спокойно осведомился Валентин.
– Опять умничаешь, купец! Знаю я все ваши планы! Соблазнить Ивана и дядюшку его, дурачка, и уничтожить!.. Уничтожить опричнину! Но не позволю! Так и знай! Не позволю! Берегись, купец!
«Получается, что самого ярого защитника существующего положения вещей я нашел там, где и не ожидал. Неужели это она крутит-вертит здесь всеми, создавая то, что называется политикой? Но какой в том ее личный интерес? В случае с дядюшкой Никитой Романовичем, например, понятны его побудительные мотивы. Опричнина ему нужна для того, чтобы до коронации изолировать Ивана от какого-либо боярского влияния. А царица Мария? Чего она добивается? Может, боится, что боярство воспротивится женитьбе молодого царя на вдове своего покойного брата? Точно. Это мотив. Ведь быть вдовствующей царицей и царицей, так сказать, действующей – это, как говорят в Одессе, две большие разницы».
– Ваше величество, – вкрадчиво начал Валентин, постаравшись подпустить в свой голос как можно больше сладости, – ведь царь Иван – самодержец, ни от кого не зависящий и никем и ничем не ограниченный. А вы – супруга его. Почти… Ждать чуть больше года осталось. Это миг… Не успеешь оглянуться – и пролетит он. Пока переговоры начнем, пока стороны выборных назначат, пока повестку согласуем… За этими занятиями и пролетит этот год. Зато державу в целости и сохранности оставим. Ведь это же ваша держава, ваше достояние. Целиком. Зачем подвергать ее немыслимым опасностям и бедствиям, кои могут воспоследовать от разделения? А не нравятся вам бояре?.. Так чего проще! Как станете царицей, все в ваших руках и воле будет! Не нравятся Шуйские или Воронцовы? Да разошлите их всех по вотчинам. Пусть сидят там да репу с рожью выращивают. А вместо них для повседневной службы призовите других, кто вам по душе. Хоть бы и совсем безродных. И кто вам что скажет? Ваше дело царское – кого желаете, того и на должности ставите. И главное – все тихо и мирно, без крови и смуты.
Мария, только что бурлившая агрессией, как кипящий чайник, после этих слов собеседника примолкла и задумалась. Приведенные Валентином доводы были довольно банальны, и он сам не ожидал, что они ее повергнут в такое раздумье. Валентин ждал реакции на свои слова, а реакции все не было. Мария задумалась и, казалось, позабыла о присутствии рядом с собой земского посла. «Не очень-то она и умна, – решил Валентин, внимательно наблюдая за царицей, – если уж до столь очевидных вещей сама не смогла допетрить. Да что там говорить – дурища круглая. Агрессивная, энергичная, активная, но полная дура. Неужели это она управляет хитрованом Никитой Романовичем? Невероятно…»
Не успел Валентин достроить эту логическую цепочку, как Мария наконец-то очнулась от своих тягостных раздумий.
– Хитер ты, купец, – прошипела она. – Хитер и сладкоречив, аки змий-искуситель. Но слава Создателю! – Она быстро перекрестилась. – Вразумил меня. Не удастся тебе меня обмануть! Ведь кроме бояр есть еще и попы. Есть епископы и митрополиты. Есть патриарх. А они истинные враги просвещения и веры подлинной, основанной на знании и науках. Попы не бояре, с ними посложней будет. Их по вотчинам не разошлешь. Соберут Собор и объявят анафему хоть царю, хоть царице. Что, не было такого, скажешь? – Валентин лишь всплеснул руками и одновременно скривил губы, словно пытаясь таким образом выразить протест против сказанного. – Ты прав, купец. До анафемы царствующим особам, слава богу, дело не доходило. Но ведь был же Собор, осудивший ересь жидовствующих! – вскричала она. Тут она длинно матерно выругалась. Валентин поморщился. Он, понятно, не институтка, но сквернословящие женщины его не вдохновляли ни в двадцать первом веке, ни тем более в шестнадцатом. – И слова-то какие подобрали… Ересь жидовствующих! Мерзкие лицемеры! Но не остановить им тягу человека к просвещению! К знаниям об истинном боге! Это великое учение каббалу они назвали ересью жидовствующих! Ничтожества, прокисающие в своих церквах и возносящие молитвы в пустоту! Что они могут противопоставить науке? Математике? Ангелологии? Алхимии? Магии? Что они могут противопоставить заповедям и фундаментальным трудам Гермеса Трисмегиста?! Свое жалкое Писание?! Воспоминания безграмотных бродяжек о таком же, как они, бродяжке Исусе, которого они провозгласили божьим сыном?! Бред!
В глазах ее заплясали искорки фанатизма, а лицо буквально озарилось огнем вдохновения. «Чокнутая фанатичка, – констатировал Валентин. – И каков накал убежденности и веры! Вот, оказывается, где скрываются «чертовы еретики», которых поминал дон Альба».
– Простите, ваше величество, – негромким вежливым голосом прервал ее яростный спич Валентин. – Говоря о математике, вы имеете в виду в первую очередь нумерологию?
– Ну да…
Неожиданное уточнение несколько сбило ее, и она, утеряв логическую нить своей эмоциональной речи, теперь сидела молча, хмурила свои соболиные брови и яростно сверлила глазами-буравчиками собеседника. «Чертова ведьма! – Если бы Валентин, когда ему в свое время довелось прослушать курс истории тайных обществ, знал, что ему придется столкнуться с чем-то подобным, он бы выучил наизусть каждую буковку в этом проклятом учебнике. Но и сохранившихся в памяти обрывков информации хватило, чтобы понять, с чем он сейчас столкнулся. Гермес Трисмегист, то есть Трижды Величайший, был египетским жрецом, магом и колдуном. И все тайные общества, возникавшие в Европе, от тамплиеров до розенкрейцеров и масонов, считали его своим духовным отцом. Но хороша, слов нет. Теперь понятно, почему имперские войска топчутся на месте, вместо того чтобы выжечь каленым железом протестантскую ересь в Европе. Если с русскими воеводами работают такие страстные агитаторши, как царица Мария, то они все там уже тайные еретики. Проясняется и то, почему на Руси называли протестантство ересью жидовствующих. Это в более поздние века оно, похоже, приняло благообразный вид, а вначале под словом «протестантизм» скрывалась дьявольская смесь каббалы, колдовства и нумерологии. Вот русские, и не только русские, попы и восстали против. Ясен пень! Я бы тоже восстал. И вообще… Прав дон Альба. На костер их всех надо было вовремя… Глядишь, и не пришлось бы нам с Лобовым теперь с рыбасоидами воевать. Но если она помянула Гермеса, значит… Значит, какое-то тайное общество уже существует. Какое же? Масоны возникли существенно позже, розенкрейцеры, кажется, в начале семнадцатого века… Значит, какое-то другое. Впрочем, какое это имеет значение, как именует себя банда мерзавцев, рвущихся к господству над человечеством? Ясное дело, что без Рыбаса здесь не обошлось. А какую сказку он подбросит этим дурачкам-людям и какой ярлык им приклеит – это несущественно».
– Ваше величество, – осторожно начал Валентин, – не хотел бы быть неверно понятым вами. Я ни в коем случае не являюсь врагом просвещения и так же, как и вы, надеюсь на то, что заря просвещения, занявшаяся в Европе, воссияет и над нашей темной, необразованной родиной. Для этого лишь необходимо «прорубить окно» в Европу. – Здесь он решил использовать словосочетание, которое появится в русском языке лет через сто пятьдесят, при царе Петре – «великом реформаторе», умудрившемся так напросвещать Россию, что ее население уменьшилось на треть. – Но… Но зачем же своими руками, ваше величество, лишать себя земель и подданных, приносящих вам доход? Прошу прощения за свой, может быть, слишком купеческий взгляд на эту проблему, но, как мне кажется, просвещение и целостность империи – понятия отнюдь не взаимоисключающие. – «Царица египетская» продолжала пялиться на своего собеседника, но уже не с такой ненавистью. Похоже, последние слова Валентина все-таки заставили ее задуматься. «Боже, какая же все-таки она дура, – подумал Валентин, – но сексапильная… И такие вот куклы решают судьбы целых народов! Кошмар!» – И еще, ваше величество… Я тоже считаю себя сторонником просвещения, но… Так сложилась моя судьба, что не встретился мне человек, могущий помочь прикоснуться к тайнам истинного просвещения. Я был бы бесконечно благодарен вам, если бы вы соизволили указать мне такого человека.
Впервые за все время беседы царица благосклонно глянула на своего собеседника. И даже, как показалось Валентину, едва заметно улыбнулась. Одними лишь уголками губ.
– Ты, оказывается, не так глуп, Михайла Митряев, как показалось мне вначале. Человек должен стремиться к свету. И если у тебя есть это стремление – это похвально. Я подумаю над твоей просьбой. И ты подумай над тем, что я тебе сказала. А теперь можешь идти.
Валентин поднялся, поклонился и попятился к двери. Те же девицы, что привели сюда, вывели его с женской половины. Поплутав немного, он наконец добрался до своей комнаты. Отпер дверь. Комната пуста. Прошел внутрь, глянул в окно – на дворе уже ночь. Небо вызвездило. Снаружи, поди, приличный морозец. Валентин хотел было кликнуть слуг, чтобы зажгли светильники, но тут же передумал. Вышел в коридор, постучал в соседние двери. Никого. Прислушался. Так и есть. Сверху доносится негромкая струнная музыка – царевич Иван пирует. Парни все, наверное, за столом, а Валентину, несмотря на голод, идти туда совсем не хотелось. Сыт он сегодня беседами с Басмановым и «царицей египетской». Устал. Лечь спать? Не исключено, что Иван пришлет за ним посыльного. Валентин, не зажигая света, на ощупь нашел свою шубу и шапку, оделся и пошел вон из дворца.
Мороз действительно пощипывал щеки, снег вкусно скрипел под ногами, и усталость, навалившаяся на него, потихоньку отступала с каждым его шагом по направлению к дому. Дома сейчас нет никого, кроме мастеровых Третьяка и Добрея. Вспомнив о них, Валентин тут же подумал, что мужики киснут от безделья. Надо бы им дело какое-нибудь придумать. Да пусть хотя бы доводят до ума два соседних дома – все одно ведь Никита Романович отдал их Валентину.
Валентин взошел на высокое крыльцо, по-хозяйски заколотил в дверь. Но, к его удивлению, открыл ему не один из мастеровых, а Ероха.
– Ероха? – удивился Валентин. – Ты не на пиру?
– Давай-ка шубу твою и шапку давай. – Ероха чуть ли не насильно помог Валентину раздеться, даже не думая отвечать на его вопрос. – Пойдем-ка наверх. – Ероха потянул его на второй этаж, и только когда они заперлись в комнате, прозванной Валентином кабинетом, шепотом сообщил ему:
– Я нашел одного из этих… Ну, тех, что с нечистой силой…
– Где?
– На кухне. Ты не торопись, Минь… Сейчас все подробно тебе… – Видно было, что Ероха волнуется, и это волнение передалось Валентину.
– Ты уверен?
– Уверен. Да пойдем сейчас, и сам все увидишь. Но погоди… Давай я начну с самого начала.
– Давай, – согласился Валентин. – А ты его не напугал? Он не сбежит?
– Да нет же… Говорю тебе – не перебивай…
– Ладно. Рассказывай.
О Рыбасе и рыбасоидах Валентин рассказал друзьям сразу же по прибытии в слободу, истолковав соответствующим образом рассказ князя Линского. Обозначил он их как нечистую силу, маскирующуюся под людей. К свойствам, по которым их можно вычислить, Валентин отнес плохую переносимость боли и «таяние» тела после физической смерти. И еще он определил их как главных врагов, по наущению и подсказке которых и происходят все и всяческие беды. А поведал ему об этих рыбасоидах еще в Ярославле один весьма осведомленный дьяк из разбойного приказа. Но эта сказка про дьяка для его друзей была явно излишней. Силка и Ероха и так верили каждому слову своего атамана Михайлы, а дон Альба никогда и не сомневался, что за «проклятыми еретиками» стоит нечистая сила. То, что у этой нечисти обнаружилось имя – рыбасоиды и предводитель Рыбас, – было даже приятно. Какая-никакая, но определенность.
Ероха глубоко вздохнул, перевел дыхание и начал рассказывать:
– Ты же сам говорил, что они, черти эти, как их… рыбасоиды. Рыбасоиды могут прятаться где угодно. Вот я и подумал: «А загляну-ка я на кухню». И заглянул. А там – сущий ад. Огонь в печах горит, масло на сковородах шкварчит, тесаки по доскам стучат что топор по плахе. И народ туда-сюда носится. Прям как ошалелые, право слово. Но потом пригляделся и понял, что никакого ада там нет, и беспорядка тоже нет, и люди там бегают не туда-сюда, а исключительно по делу. Но только-только я там огляделся – и меня тоже приметили. Главный повар, Молява его зовут, погнал меня было оттуда, но я взмолился. Пришлось сочинить историю про то, как учился я поварскому искусству. Еще тогда я слышал от людей про царского чудо-повара Моляву и не чаял, что когда-нибудь смогу лицезреть не только его особу, но и то, как он творит. И попросил разрешения наблюдать изредка за тем, как он работает. А просьбу подкрепил даром в виде рублевой монеты.
– Ближе к делу, Ероха, – не выдержал Валентин.
– Так я о деле и говорю, – обиделся тот. – Стал я бывать на кухне. Сяду у двери на табурет – и наблюдаю. И приметил я вот что. Есть там повар. Бровик зовут. Вот… Когда надо с плиты сковородку или котел снять, любой повар хватает их либо полотенцем, что у него обычно через плечо висит, либо прихваткой специальной. А прихватки эти всегда на рабочих столах валяются. Несколько штук-то уж точно. А Бровик никогда так не делает. Он, прежде чем за сковороду либо противень схватиться, всегда рукавицы надевает, что у него в фартуке в особом кармане лежат. Удивительным мне это показалось. Пригляделся я тогда к поварским рукам. У всех поваров кисти в мелких шрамах. От порезов, от ожогов, а у Бровика – ни одного.
Вот и решил я ему сегодня проверку устроить. Бровик стоит у стола и лук мелко чекрыжит, а Молява прохаживается от плиты, где у него рыба в котлах варится, до другого конца стола, где поварята лебедей перьями обвешивают. Работа тонкая, ответственная, не может их Молява оставить без присмотра. И рыбу, видимо, тоже надо не упустить. Вот-вот с огня снимать придется. А Бровик лук режет и в огромную сковороду сбрасывает, что рядом с ним стоит. Штук тридцать, наверное, луковиц уже искромсал. А сел я как раз между столом и плитой – так от этого лука весь соплями и слезами изошелся. Этот Бровик, гад, еще смеялся надо мной. Будешь, мол, знать, какова она, кухонная работа.
Я такую же сковороду, что перед Бровиком стоит, приглядел и на край печи пристроил, так чтобы она согрелась, но не очень. Вот слышу, Молява поварят кроет почем зря – что-то они там с лебедями напортачили. И орет: «Бровик, поди сюда! Лебедей спасать надо!» Тот бросается на выручку. А я в это время приготовленную сковороду достал, лук в нее пересыпал и вместо холодной поставил. Холодную же отправил на печь. Бровик возвращается и хвать голой рукой за сковороду! Заорал как резаный, глаза закатил – и бац в обморок. А сковорода меж тем, я тебе скажу, и горячей толком не была. Вот… – Ероха продемонстрировал свою ладонь. – У меня только с краю чуть покраснело. А сковорода после этого еще немного на столе постояла, охладилась, пока Бровик не вернулся. Ну вот… Хлопнулся он в обморок. Я к нему. Тут и Молява подбегает. «Что с ним?» – спрашиваю. «Не знаю, – отвечает. – Помоги ему». Тут у него вода из котла прямо на плиту побежала, и Молява бросился рыбу свою спасать.
Я же Бровика по щекам постучал, водичкой холодной на него побрызгал, ладонь его осмотрел. На ладони – ни следа. Бровик глаза открыл и спрашивает: «Ты сковороду на горячую подменил?» «Нет, – отвечаю. – Сама от плиты нагрелась». Он на ноги вскочил, за нож схватился. «Убью!» – орет. Ну я и смылся… Крикнул ему напоследок, что будет знать, как смеяться надо мной, и смылся.
– Жаль, – промолвил Валентин. – Жаль, что он тебя вычислил.
– Нет, ну сам подумай, Минь, – надулся сразу же Ероха. – Другого там никого не было. Только на меня он и мог подумать. А что крикнул я ему…
– Ты молодец, Ероха. – Валентин хлопнул его по плечу. – Все ты правильно сделал. И крикнул ему правильно. Конечно, было бы лучше, если бы он тебя не вычислил, но что поделаешь… Так тоже неплохо получилось.
После этой скупой похвалы Ероха заметно повеселел.
– Ну что, Минь, – задорно спросил он. – Сходим на кухню-то? Глянешь на него? Сейчас они, наверное, сладости готовят. Пока там суета, и глянем одним глазком, так чтобы нас не заметили.
– А что… Пойдем, – охотно согласился Валентин.
Друзья мигом оделись и вышли из дома. Мороз, казалось, немного усилился. Кое-где в домах еще светились окна. Хозяева же остальных либо уже спали, либо пьянствовали на царском пиру. Валентин с Ерохой шли прямо посреди улицы, когда за спиной у них заслышался топот копыт и скрип полозьев. Друзья обернулись и отошли к ближайшему забору. Тройка лошадей легкой рысью, почти шагом, тянула закрытый возок. «Кого это несет среди ночи? – подивился Валентин. – И едут вроде тайком, без бубенцов, шагом. Неужто ворота им откроют?» Последний вопрос интересовал его больше всего, и он вознамерился проследить за странным возком.
Но вот возок поравнялся с ними, и кучер то ли из озорства, то ли еще по какой-то неведомой им причине вдруг приподнялся на козлах, взмахнул кнутом и ожег им жмущихся к забору прохожих. Вернее, хотел ожечь. Но Ероха, молниеносно среагировав, прикрылся рукой, и конец кнута, рассекая шубу, обвился вокруг руки. Рывок Ерохи был внезапен и силен, как удар молнии, и поганец-кучер, не успевший вовремя выпустить кнут из рук, вылетел с козел и, описав крутую дугу, врезался головой прямо в забор. Кони, лишившись своего вожатого, сделали еще несколько шагов и остановились.
Но Валентин с Ерохой забыли и думать про этот странный возок. Они склонились над вывалившимся кучером и совместными усилиями пытались вернуть ему сознание. Убийство какого-то безвестного кучера никак не вписывалось в их планы. Шлепки по щекам, растирание физиономии снегом вскорости принесли свои плоды, и мерзкий мужичишка, которого им пришлось реанимировать, негромко простонал и сел, крутя башкой из стороны в сторону.
Валентин только собрался влепить мерзавцу пощечину посильней, чтобы побыстрее приходил в себя, как со стороны возка серебряным колокольчиком пропел женский голос:
– Яська, подлец, почему же мы не едем? Где ты?
Валентин поднялся на ноги. В свете фонаря, висевшего на возке, он увидел женское лицо, показавшееся из окошка. Лицо, опушенное мехом воротника, шапки и полсти, закрывающей оконце. То ли волшебница-луна была виновата, то ли белый, сверкающий искорками снег, то ли этот мех, но Валентину показалось, что красивее женщины он еще не встречал.
– Сударыня, – с придыханием произнес он. – Кучер ваш выпал с козел и ушибся. Но мы привели его уже в порядок, и вы можете ехать.
Ероха тем временем поставил кучера на ноги и добрым тычком в спину направил его в сторону возка, буркнув на прощанье:
– Благодари Бога, что жив остался…
– За кого я должна молиться? Как зовут моего спасителя? – нежно проворковала женщина.
– Михайла Митряев, – только и смог вымолвить Валентин.
– Мы еще увидимся с тобой, Михайла. – Она взмахнула изящной ручкой и скрылась внутри возка.
Кучер, кряхтя и чертыхаясь, взобрался наконец на козлы и тронул лошадей, а Валентин с Ерохой так и остались стоять на месте, провожая глазами возок, увозящий прекрасную незнакомку.

V

Царевич с течением времени не то чтобы охладел к Валентину, но, как это часто бывает у подростков, восторженное восхищение новым знакомым просто уступило место дружескому расположению. Да и старые друзья – Федька Романов, братья Басмановы и Афонька Вяземский – не оставляли своих стараний, пытаясь вернуть себе прежнее расположение царевича. Новизна Валентиновых подарков и занятий, с ними связанных, слегка потускнела, поистерлась, а старые друзья тянули к прежнему, к старым занятиям и развлечениям. И в какой-то момент наступило равновесие. К прежнему образу жизни царевич не вернулся целиком, но, объединяя старых и новых друзей, совместил интересы и занятия, связанные с одними и другими.
Но Валентина подобные изменения совсем не расстраивали – скорее даже наоборот. Теперь он получил бо́льшую свободу – ведь царевич уже не требовал, чтобы Валентин проводил с ним чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Теперь можно было образовавшееся свободное время использовать по своему усмотрению. Но, несмотря на это, обнаружить рыбасоидов, кроме Бровика, вычисленного Ерохой, ни ему, ни его друзьям пока не удалось. Зато уж Бровик оказался стопроцентным рыбасоидом, без каких-либо сомнений. Валентин однозначно идентифицировал его как субъекта, значащегося в лобовской базе данных под именем Семенов Илья Ильич, топ-менеджер госкорпорации «Ространснефтегаз».
То, что здесь рыбасоид замаскировался под прислугу, было чем-то новым и необычным. По словам Лобова, рыбасоиды предпочитают «окапываться» среди высших слоев общества. Не на самом верху, но где-то рядом. Бровик же – повар. И даже не главный. Исходя из этого, и остальных рыбасоидов стоило искать среди прислуги. И главное – потихоньку разматывая этот клубок, выйти на самого Рыбаса.
Поскольку Ероха уже был знаком с Бровиком, именно ему Валентин поручил дальнейшую разработку этого канала. Теперь Ероха частенько околачивался на кухне, умудрившись стать чуть ли не лучшим другом главного царского повара Молявы. С Бровиком особой дружбы у него не получилось, но в целом отношения между ними сложились приятельские. Частенько после ужина они, сидя втроем на опустевшей кухне, потягивали винцо, выставляемое Ерохой, и играли в шашки. Пить Бровик пил, но ума не терял. Языка особенно не распускал и имен никаких не называл. Ночевал он здесь же, рядом с кухней, деля небольшую комнатенку на двоих с Молявой. В большой же комнате на двухъярусных полатях спали остальные повара и поварята. Жизнь Бровика и все его интересы на кухне вроде бы начинались и на кухне же и заканчивались. Никуда больше он не ходил и ни с кем не контактировал. Но на кухне, кроме него, рыбасоидов больше не было! Порой Валентину начинало казаться, что Ероха лишь зря теряет там время, наблюдая за Бровиком. С другой стороны, даже если Бровик ни с кем из своих не контактировал и на первый взгляд никак не был задействован в общекомандной игре рыбасоидов… Но зачем-то же рыбасоиды его внедрили на кухню!
Так что всякий раз, когда Валентину хотелось воскликнуть: «Да ну его, Ероха, этого Бровика. С ним все уже ясно. Нужно искать в другом месте», – он заставлял себя промолчать, и все продолжало идти по утвержденному ранее сценарию. Силка же нашел подходец к братьям Басмановым, в довершение ко всем своим порочным наклонностям оказавшимся еще и азартными игроками. Игра в «наперстки» их не просто увлекла, но самым настоящим образом покорила. Тем более что Силка старался оставаться хоть и в небольшом, но проигрыше. К этой же компании присоединились и другие страстные игроки: дон Альба и Афанасий Вяземский. Федька же Романов предпочитал наблюдать за игрой со стороны, давая советы игрокам, но сам никогда не играл. Однако когда дон Альба посетовал на отсутствие игральных карт, предварительно объяснив окружающим, для чего они нужны, Федька тут же разыскал придворного живописца и дал ему соответствующее задание. Через пару дней вся честная компания начала резаться в нечто похожее на покер, чередуя его в дальнейшем с игрой в «наперстки».
Иван же, будучи всегда на людях и почти никогда не оставаясь один, оказался столь же одиноким, сколь и глубоко несчастным. Валентин уже научился искренне жалеть его, называя царевича про себя не иначе как «наш сиротка». Ох не сахар это – с малолетства расти сиротой, даже будучи царского рода. Может быть, что царское происхождение еще и усугубляет ситуацию. Все перед ним угодничают и лебезят, держа в уме лишь одно: как бы половчей использовать сиротку. И за всем этим розовым сиропом блудливых славословий нет ни грана настоящей любви. Той бескорыстной любви, которую только и могут дать мать и отец.
Наверное, поэтому он так привязался к Василисе, делясь с нею перед сном своими мыслями и эмоциями. Да и сама Василиса, похоже, не осталась равнодушна к сироте. Как-то даже на вопрос Валентина о том, что ей вчера удалось узнать от Ивана, Василиса сурово заявила:
– Михайла! Если ты задумал Ивану навредить, то знай, что в этом я тебе не помощница! Не позволю сиротку забижать!
– Дура-баба! – разозлясь, вскричал Валентин. – Это я-то хочу его обидеть?! Да я единственный, кому по жизни от Ивана ничего не нужно! Да ты кругом оглянись! Глянь, кто его окружает! Звери лютые! И все от него чего-то хотят! Кто денег, кто сана какого-нибудь, а чаще и того и другого вместе. И все подталкивают его к подлости, жестокости и смертоубийству! Если мы не вытащим его из этой ямы, то кто это сделает?
Разговор этот случился в присутствии всей команды, поэтому каждый счел необходимым внести свою лепту в укрепление духа своей боевой подруги.
– Василиса! – веско произнес дон Альба, накручивая на указательный палец свой длинный ус. – Ты здесь хоть одного настоящего священника видела? Не ряженых в монашеских рясах (такая даже у меня есть), а настоящего священника?
– Откуда я знаю, – огрызнулась она. – Я весь день дома сижу. Ночью выхожу и ночью же возвращаюсь. А днем носа из дому не кажу из страха перед «царицей египетской».
– Что же ты нам раньше не сказала! – в один голос заявили Сила с Ерохой. – Мы теперь тебя будем всюду сопровождать! Только предупреди заранее. Хоть в церковь, хоть просто погулять по слободе…
– А чего в нее ходить, в здешнюю церковь… – Василиса в сердцах махнула рукой. – Одно лишь душевное расстройство. Сами же говорите, что ни одного попа настоящего тут нет.
Как бы то ни было, «бунт на корабле» был подавлен в самом зародыше, и Василиса по-прежнему продолжала вносить свою долю информации в общекомандный котел. Оставалось только сожалеть, что информация эта была весьма неконкретна, ибо делился с ней Иван в основном своими чувствами: страхами, сомнениями, обидами… Причем и пообщаться им удавалось далеко не всегда, частенько Иван добирался до своей комнаты мертвецки пьяным, и стоило только уложить его в постель, как он тут же засыпал.
Вообще-то Валентин никак не мог пожаловаться на скудость получаемой им ежедневно из разных источников информации о жизни в Александровской слободе и взаимоотношениях людей, здесь собравшихся. Информации было – море. Только успевай анализировать. Но, к сожалению, вся она была не того сорта, что требовалась Валентину. Ибо из получаемых им сведений складывалась удивительная картина – будто люди, побросав родные дома, съехались в эту чертову слободу на длительный, затяжной, длиной в несколько лет, пикник, будто не борьба за власть над огромной страной тут происходит, а некая увеселительная прогулка без каких-либо определенных целей.
Странно это, страннее некуда. Ведь политика – это искусство сделать невозможное возможным в борьбе за власть. Так кто же они, эти люди, собравшиеся здесь, если не политики? Ведь сюда их привела именно жажда власти. Но почему же тогда на предложения Валентина они лишь печально вздыхают, качают головами и разводят руками?
«Если бы не сестра, я бы, наверное, сейчас в Ярославле сидел, а не здесь этой шутовской думой управлял», – поделился с Валентином по секрету Михайла Черкасский. А Алексей Басманов напрямую заявил ему: «Кабы раньше знать, что купечество ярославское такую силу наберет, я бы с этими Захарьиными и не связался. А теперь чего уж…» Никита же Романович лишь крякал да досадливо махал рукой на каждое предложение Валентина, содержащее хоть маленькую, но уступку.
Валентин задействовал привезенных с собой голубей, и теперь голубиная почта между ним и Прозоровым работала как швейцарские часы. Так что предложения, делаемые Валентином, тщательно согласовывались в Ярославле и были не его фантазиями, а вполне конкретными уступками клану Захарьиных. В конце концов наступил такой момент, когда Никите Романовичу было предложено больше, чем он мог желать, пускаясь в опасную непредсказуемую опричную авантюру. И вновь он, не сказав ни «да» ни «нет», предпочел сбежать от серьезного разговора. После этого Валентину оставалось лишь сделать вывод, что любые предложения переговоров и уступок бессмысленны. Никита Романович явно находится под чьим-то контролем. Под чьим же? Вряд ли кто из людей мог предложить ему больше, чем Валентин. Значит, это дело рук рыбасоидов. Эти могут и прельстить, а может быть, и просто поставить человека под контроль с помощью каких-то своих пси-технологий.
Но не повар же Бровик этим занимается! Он и из кухни-то не выходит: некогда. Значит, должен быть еще кто-то. Для выполнения такой важной задачи Рыбас должен отрядить кого-то из своего ближайшего окружения, а может, и сам этим заняться. Значит, нужно было продолжать искать. А для этого заниматься тем, чего еще не успел попробовать, и лезть туда, где еще не успел побывать. Поэтому-то Валентин и напросился в ближайший же набег, устроенный не то по приказу Никиты Романовича, не то совокупной волей Ивановых дружков-оболтусов.
Так называемые «набеги» были одним из любимейших занятий рядовых (и не только рядовых) опричников. Но это не официальное название, хотя, впрочем, среди своих по-иному эти поездки никто и не называл. Официально же они именовались проверкой и доглядом за опричными землями: городками, селами да деревнями.
Еще при первоначальном разделе территорий на земские и опричные благодаря чьей-то дьявольской задумке (уж не Рыбаса ли?) со стороны опричнины и небрежению бояр, ведших переговоры от земщины, опричные земли оказались разбросаны среди земских там и сям чуть ли не по всей стране, а не сведены в единый удел. И получилось так, что одну-две опричные деревни окружает десяток земских. Когда же возникает спор между земскими и опричными, разрешает все противоречия местный земский суд. Может быть, это положение и ввело в заблуждение земских бояр, когда они подписались под таким разделом.
Но ведь только местного жителя с легкостью можно привлечь к суду. А если он пришлый, как Ивановы опричники? Набезобразничал да уехал. Разыскивать его? Попробуй разыщи, когда их ездит всегда не меньше нескольких десятков, а то и сотен. Любой губной староста почтет за лучшее держаться от такой банды подальше. Что же остается? Писать жалобы в Ярославль? Так там предпочитают не поднимать шума и не ссориться лишний раз с опричными из-за каждого побитого и измордованного мужика и изнасилованной девки. А уж ограбленному на большой дороге и пожаловаться некому. Купцов спасали лишь грамоты охранные, подписанные лично Никитой Романовичем. Да и то не всех и не всегда. Ежели бравым опричникам без большого начальства удавалось на промысел выехать да лица еще черными платками повязать, чтобы жалобщик не смог обидчиков опознать, буде решится он ехать в слободу и бить челом самому Никите Романовичу… В таком случае можно и на грамоту охранную наплевать.
Вот так вот выезжает из Александровской слободы опричный отряд с благой целью инспекции какого-нибудь дальнего опричного сельца, а по дороге туда занимается чистой уголовщиной. Когда-то больше, когда-то меньше… От ситуации конкретной зависит. Если попалось по дороге село большое, да мужики в нем, как уже известно опричным, живут злые и отвязные, да губной староста – ухарь, а опричников всего с десяток, то в такое село лучше и не соваться. Но ребята в опричную дружину подобрались лихие, они своего не упустят. Не возьмут здесь – так возьмут в другом месте. Царевич Иван конечно же щедро жалует своих дружинников, но ведь каждая лишняя копеечка… Ведь она только у дурака и разини лишняя. Да и не только в копеечке дело. Ведь надо же молодым парням где-то и развлечься, не все же воинскую лямку тянуть, сидя взаперти в слободе. А поскольку народ в опричной дружине специфический, то и развлечения у них соответствующие. Вот так обычные инспекционные поездки по опричным землям и превратились в набеги на земские территории.
Поездка должна была быть недолгой – день туда и день обратно. Самое оно, чтобы размяться, совершив прогулку под ярко сияющим солнцем по идеально белому, хрустящему на легком морозце снежку. Хоть и не любил Валентин трястись в седле, предпочитая возок верховой езде, но пришлось ему ради этого случая даже изменить свои предпочтения. Впрочем, не только ему одному. Увидев, что в набег с ними отправились представители земства, опричники приуныли. С таким сопровождением особо не разгуляешься, а какой набег без веселья?
Даже царевичу Ивану передалось общее тоскливое настроение. Увеселительная прогулка на глазах превращалась в тяжелую, никому не нужную работу. Иван с Валентином ехали бок о бок в середине колонны. Уже с полчаса царевич молчал, ни разу не поддержав разговор, затеваемый Валентином. И тут вдруг заявил:
– Ты поезжай, Михайла, я попозже тебя нагоню.
Его конь сделал шаг в сторону, сходя с дороги. Валентин оглянулся через плечо назад. Конь царевича стоит обочь дороги, дожидаясь кого-то.
Валентин еще не успел выстроить подходящую версию, объясняющую поведение царевича, как тот вновь нагнал его и пристроился рядом. Был он по-прежнему сосредоточен и угрюм.
– Где на ночевку остановимся, ваше величество? – поинтересовался у него Валентин.
На этот раз Иван ответил уже не столь коротко и односложно, как в предыдущий раз, когда Валентин попытался вовлечь его в беседу.
– В Ростове, в монастыре. Монастырь там большой, и игумен не вредный. И дружину с легкостью на ночлег разместим, и медов монастырских попробуем. Хи-хи… – неожиданно хихикнул Иван, и Валентин с удивлением глянул на него. Уж больно смешок этот был не к месту. – Жаль только, что монастырь не женский. Хи-хи, ха-ха…
И куда только подевались грусть и тоска, совсем недавно терзавшие царевича? Иван вдруг неожиданно стал весел и смешлив. Валентин решил поддержать этот порыв игривости, лишь бы только не молчать.
– Ну, не знаю, ваше величество… Монашки – это на любителя… Во всяком случае, точно не про меня.
Валентин вроде бы и не сказал ничего смешного, но у Ивана его реплика вызвала самый настоящий приступ смеха. «Да он, видно, где-то уже успел изрядно приложиться к походной фляжке, – сообразил Валентин. – И точно! В седле еле сидит». Царевич, до того сидевший на коне как влитой, теперь ерзал задом по седлу то вправо, то влево, того и гляди, во время очередного приступа веселья сверзится под копыта.
– Не-эт, Михайла, не говори… Монашки бывают чудо как хороши!
И вновь приступ веселья, во время которого Иван едва не свалился с лошади. Во всяком случае, так показалось Валентину. Он даже приблизился к царевичу, чтобы в случае нужды успеть придержать его. Ивана же развозило прямо на глазах – чем дальше, тем больше. Валентину уже неоднократно доводилось сиживать с Иваном на пирах и лицезреть пьяного царевича. Чтобы дойти до такой кондиции, выпить ему нужно было немало. От пары глотков из походной фляжки его бы так не развезло.
Теперь уже, чтобы поддерживать разговор с царевичем, Валентину не нужно было даже дежурных реплик подавать. Иван охотно болтал сам с собой, хихикая к месту и не к месту, а присутствия едущего рядом Валентина, казалось, не замечал вовсе. Поводья он отпустил, благо отлично вымуштрованный конь держал свое место в строю и без вмешательства всадника. Один раз Ивана качнуло особенно сильно, и Валентин, страхуя, обхватил его за плечи левой рукой. Голова царевича на какое-то мгновение оказалась рядом с лицом Валентина, но уже в следующую секунду Иван выпрямился и некоторое время после этого старался держаться преувеличенно ровно и прямо.
Ничего удивительного. Обычное поведение для пьяного человека – стараться показаться окружающим менее пьяным, чем он есть на самом деле. Обычное-то обычное, только… От Ивана не пахло алкоголем. «Не может быть! – мысленно воскликнул Валентин. – Этого не может быть здесь, в этом времени!» Только теперь Валентин обратил внимание на его взгляд – остекленевший, отсутствующий, как будто лицо Ивана живет одной жизнью, а его глаза – другой. Сами по себе. Этот взгляд был прекрасно знаком Валентину со времен его бурной курортной юности. Кое-кто из его приятелей тогда свернул на эту кривую дорожку. «Но этого не может быть, потому что не может быть никогда! Иначе об этом вопили бы все историки! В шестнадцатом веке наркомании в Европе не было! Табак появился совсем недавно… Невероятно!»
Теперь уже Валентин, намеренно неловко дернув повод, заставил лошадь сбиться с шага и, утрируя собственную неловкость, качнулся в сторону царевича. Точно. Ошибки быть не могло. Запах алкоголя отсутствовал напрочь.
«Что же это такое? – размышлял Валентин. – Какие-нибудь листья коки, доставленные из Америки? Может быть, но вряд ли. Зачем далеко ходить, когда нашей родимой русской коноплей здесь огромнейшие площади засажены. Kannabis vulgaris – конопля обыкновенная. Она, родимая. Конопли здесь высаживали действительно много. Изготовление веревок и канатов из нее – огромная и процветающая отрасль. Иностранцы весьма охотно приобретали эту продукцию на ярославском торжище. Но Валентин здесь никогда не только не видел, но и не слышал, чтобы кто-то использовал эту широко распространенную техническую культуру не по прямому назначению. Хотя ручаться ни за что нельзя. Может быть, и не конопля это вовсе. Может быть, нашлись какие-то умельцы, которые с маком экспериментируют. Черт их разберет…»
Приступ смешливости у Ивана постепенно угас, сойдя на нет. Вслед за этим у него начало меняться и настроение. К тому времени, когда солнце стало клониться к закату, а всадникам уже были видны купола ростовских соборов, Иван вновь впал в уныние и умолк.
Валентин едва дождался, когда отряд въедет в монастырь и он сумеет улучить минутку, чтобы не очень заметно для остальных уединиться со своими и переброситься с ними несколькими словами.
– По пути сюда царевич съезжал с дороги и поджидал кого-то из хвоста отряда. Кто видел, с кем он общался?
И Ероха, и Силка, и дон Альба ехали позади Валентина, поэтому упомянутую ситуацию мог видеть любой из них.
– Я видел, – сразу ответил Сила. Он ехал в самом хвосте, едва ли не замыкающим. – Царевич дождался, пока с ним поравняются братья Басмановы, и поехал рядом с ними. Я даже разговор их слышал.
– И о чем они говорили?
– Да парой слов всего-то и обмолвились. Царевич спросил у Петьки: «Дай-ка пилюльку», – а тот ему ответил: «Да нет уже ничего, государь, ей-ей». «Брешешь, Петька, аки пес шелудивый, – говорит царевич. – Не могли они у тебя закончиться. Дай пару штук, голова уж очень сильно болит». Петька заныл, что уж точно последние царевич у него забирает. Запустил руку под полушубок, что-то, видно, оттуда вытащил и из ладони в ладонь передал царевичу. Что это было, не видел. Наверное, действительно пилюли от головы. Ну, царевич после этого ускакал вперед, а Петька поныл чуток, пока брат на него не прикрикнул. Вот и все. А что?
– Ничего. Потом объясню, когда одни останемся. А пока достань-ка мне эти пилюльки. Ну хоть бы штучку. Да так, чтобы Петька и никто вокруг – ни сном ни духом.
– А если у него их действительно нет?
– Есть, – уверенно заявил Валентин. – Это он врет. У него всегда запас есть, я уверен. – То, что Петька из-за наркоты стал с самим царевичем препираться, Валентина не удивило нисколько. Типично наркоманские штучки. Когда речь идет об их любимой дури, для них нет никого и ничего святого. – Сумеешь?
– Сумею, – заверил его Силка. – Лишь бы они только у него были.
– А тебе зачем, Минь? – поинтересовался Ероха. – Тоже голова болит? Так у меня…
– Потом объясню, – оборвал его Валентин. – Да, и за ужином сегодня на меды-то не налегайте. Вы мне трезвые нужны.
Вот так вот побеседовали накоротке и разошлись, смешавшись с остальными опричными. Потом последовал долгий ужин с песнями и плясками. Опричные пытались всячески задирать монахов, прислуживавших им за столом, но те, исполнившись истинно христианского смирения, безропотно сносили все издевательства. Лишь однажды кулаки их сжались, а глаза налились кровью. Это когда Афонька Вяземский, влезши на стол, попытался сковырнуть саблей висевший под самым потолком трапезной образ Богородицы. Образ был заключен в тяжелый киот, видимо, накрепко приделанный к стене, а цеплял его Афонька, пристав на цыпочки, лишь самым кончиком сабли.
– Ваше величество, – чуть ли не в голос заорал Валентин в ухо царевичу, пытаясь пробиться сквозь громкий гогот царских дружинников. – Не к добру это! Ох накажет за это Матерь Божья!
Сказанное наконец дошло до затуманенного мозга царевича, и тот скомандовал:
– Афонька, п-шел вон!
Но Вяземский не слышал, упорствуя в своем старании.
– Ероха! – крикнул Валентин, и через мгновение пьяненький князь покоился в могучих руках Ерохи.
Он еще не успел понять, что с ним произошло, как его уже поставили на ноги перед царевичем.
– Афонька! Иконы… Не сметь! П-нял?.. – грозно спросил Иван.
– П-нял… – ответствовал князь Вяземский.
Иван несильно толкнул его в грудь, и тот мягким кулем повалился на пол, практически тут же разразившись богатырским храпом. Монахов сразу же отпустило; кулаки их разжались, искаженные злобной решимостью лица разгладились. После этого пир покатился ускоренным темпом к своему закату – то один, то другой опричник сползал со скамьи на пол, сморенный крепким монастырским медом, но были и такие, что уползали из-за стола на своих ногах.
Передав царевича с рук на руки монастырскому игумену, друзья наконец уединились в предоставленной им келье. Едва дон Альба закрыл дверь, как Ероха прошипел заговорщицким шепотом:
– Такой случай… Когда еще будет такая возможность? Опричные все мертвецки пьяны. Хватаем царевича и бежим! Отсюда до Ярославля чуть боле ста верст. Возьмем с собой заводных лошадей – и галопом домой! Пока эти проспятся, мы уже далеко будем.
– Ох, Ероха… – охнул в ответ ему Силка. – А ежели мы уедем, а игумен, монахи начнут этих будить?
Валентин ожидал увидеть в его глазах страх, но не увидел ничего, кроме рационализма и трезвого расчета.
– Гм, – хмыкнул дон Альба. – Не такая уж глупая идея, как кажется с первого взгляда. Каррамба! Без царевича эти… Опричные превращаются в ничто! Они теряют это… Законность! Опричный договор изорвать, а в слободу послать пару казачьих полков. Пусть они ее в кольцо возьмут и держат до тех пор, пока опричные либо сдадутся, либо с голоду подохнут. Ересь жидовствующих вновь запретить, а кто ослушается – на костер его!
– Молодцы, – похвалил друзей Валентин. – Особенно дон Альба. Целую программу действий разработал. Вы мне только на один вопрос ответьте. Когда Иван завтра от пьянки очухается и спросит, куда это мы впятером направляемся… Что отвечать будем?
– В Ярославль… – пискнул Силка.
– А если он скажет, что не хочет в Ярославль, а хочет в слободу? Тогда что? Повяжем и мешок на голову наденем?
– Можно и так, – буркнул Ероха. – Смотри сам, тебе виднее.
– А может, мы его вообще того… – Валентин чиркнул себя пальцем по шее. – А за царевича выдадим вон… Силку! И у Никиты Романовича с его бандой больше не будет ничего. Ни царевича, ни законности. Как, Силка, справишься?
На мгновение в келье установилась абсолютная тишина, прерванная доном Альбой:
– Каррамба! Ты прав, Михайла. Идея Ерохи все-таки глупая. Следуя ей, мы неизбежно совершим тягчайшее из преступлений – поднимем руку на помазанника божьего.
– Слава богу, сообразили… – подытожил Валентин.
– Почему же ты тогда запретил нам сегодня пить? – недовольно проворчал Ероха.
– А-а… Сейчас покажу. Силка, достал пилюли?
– Достал.
Силка на открытой ладони протянул Валентину два небольших темно-серых, почти черных шарика. Валентин взял один из них и протянул его Ерохе.
– Пробуй. Под язык его. – Кивнул Силке: – А второй тебе. Пробуй. – И тот и другой засунули пилюли в рот: Силка – охотно, с полным доверием к товарищу, а Ероха – состроив недовольную гримасу. – Представьте, что это кусочек сахара. Ну, как вкус?
Силка пожал плечами.
– Никак.
– Дрянь, – веско заявил Ероха.
Через некоторое время поведение «испытателей» изменилось. Силка расплылся в блаженной улыбке, а Ероха по-прежнему сидел с брезгливой гримасой на физиономии.
– Забавная пилюлька, хи-хи, – хихикнул Силка.
Ероха же пожал плечами.
– Ничего хорошего. Вкус дрянной.
– Хватит. Все понятно. – Валентин решил прекратить эксперимент. Ему уже было все ясно. – Давайте их сюда. – Он протянул открытую ладонь. – Я их потом в отхожее место выброшу.
– Хи-хи, – вновь хихикнул Силка, вынимая остаток пилюльки изо рта. – Это что же такое, Минь? Я будто пьяный, но… Как-то иначе. Смеяться хочется.
– Дрянь, – вновь повторил Ероха, доставая пилюлю изо рта. – Вкус отвратительный и… Не чувствую ничего. – Он попробовал подняться и, покачнувшись, едва встал на ноги. – Что такое? В голове ясно, а ноги заплетаются…
– А-а… Значит, и тебя достало.
– Так что это за пилюли, Михайла? – наконец проявил интерес дон Альба.
– Дурь… Дурман-трава.
Валентину предстояло объяснить людям шестнадцатого века, что же такое наркотики и почему они столь опасны для каждого отдельного человека и общества в целом, что наркотическое опьянение, в отличие от алкогольного, давно принятого обществом и освященного традицией, является абсолютным табу. Он предполагал, что это будет непросто, и уже готовился к длительному разговору, в котором ему придется растолковывать друзьям малейшие нюансы поведения человека, находящегося в девиантном состоянии. Но, к его удивлению, дону Альбе, по крайней мере, ничего не пришлось объяснять.
– А-а… Понял, – сказал он. – Я сталкивался с таким в Новом Свете. Там многие местные жуют листья одного растения. Говорят, что это добавляет им бодрости и сил. Ну, кое-кто из наших перенял эту привычку у туземцев. Точно. Поначалу добавляет. Но потом к ним привыкаешь, и для того чтобы у тебя были хоть какие-то силы, приходится жевать эти листья постоянно. Каррамба! В результате они превратились в рабов этого растения.
– Вот-вот, – обрадовался неожиданной помощи Валентин. – Пилюли эти из той же самой песни, что и листья, о которых дон Альба говорит. Одним словом, дураком от них полным делаешься. – Это он сказал, уже обращаясь непосредственно к Ерохе и Силке.
– От меда и вина я тоже вроде не умнею, – как бы для справки заметил Ероха.
– Потому мы в свое время и договорились пить бросить. Забыл? – укорил товарища Сила.
– Короче говоря, парни, дурман-трава эта самая – гадость запредельная. Кто ее потребляет, тот очень скоро в скота превращается. И отказаться от нее он уже не может. Этим она гораздо хуже любой водки. Ее даже лучше и не пробовать.
– Зачем же ты тогда нам ее давал? – упрекнул его Ероха.
– Это чтобы вы знали врага в лицо и ненароком на нее не подсели. Мало ли… Может, и вам бы ее подсунули, как царевичу.
– А царевичу, думаешь, ее нарочно?..
– Уверен, – твердо заявил Валентин. – Похоже, кому-то очень не по нраву наше появление в слободе и то, что царевич ввел нас в самый ближний круг. Боятся, что начнет сказываться наше влияние на него и в один прекрасный день уедет царевич с нами в Ярославль. Но не так, как вы сейчас предлагали, – силком, а по своей доброй воле. Тогда уж точно конец настанет и опричному движению, и прочей сволочи. Вот они и стараются его еще одним крючком заранее зацепить. Так что, похоже, кто царевича на дурман-траву подсадил, тот самый наш главный враг и есть.
– А чего тут искать? Я своими глазами видел. Петька Басманов это, – заверил всех Силка. – Он царевичу пилюльки давал. У него же из кафтана я эти две вытащил. У него их там еще несколько штук осталось.
– Не-эт, Петька – мелочь пузатая. Никакой он не главный враг и уж точно не рыбасоид. Его просто используют для распространения дурман-травы. Он простой… – Валентин чуть не ляпнул по инерции «наркодилер». – Простой… Распространитель. Ну, и копеечку свою небось на этом деле зашибает. Одним словом, Силка, следи внимательно за Петькой. Постарайся втереться к нему в доверие. Попробуй разговорить его – может, и проболтается о чем. Главная твоя задача теперь – выяснить, откуда Петька эти пилюли берет.
Утром царевы люди поднимались тяжело. А тут еще и монахи с самого раннего утра занялись своими делами, совершенно позабыв о гостях. В результате – ни опохмелиться нормальному человеку, ни позавтракать. Да что там… Ковша с водой не у кого попросить.
Покидали монастырь опричники раздраженными и злыми. И счастье ростовских горожан состояло в том, что у опричных не оставалось сил после вчерашней пьянки на устройство даже не очень масштабного негодяйства. Так… Промчались по главной улице лавиной, задавив пару-тройку ротозеев да напугав с десяток баб, умудрившихся вовремя прижаться к заборам. Продолжать инспекционную поездку и тащиться еще несколько часов до какого-то опричного сельца Ивану расхотелось, и он повернул обратно. Возвращался в слободу он теперь рядом с Петькой Басмановым, запретив тому отлучаться от себя дальше чем на шаг.
С этого дня и Силка стал виться вокруг Петьки Басманова, то вовлекая того в азартные игры, то просто следя за ним со стороны. Нескольких дней ему хватило, чтобы выполнить задание Валентина, о чем он с гордостью и доложил друзьям.
– Знаю я, откуда Петька пилюльки берет. Выследил я его сегодня. Он до царицыных покоев дошел, ну, до той двери, где всегда охрана бабская стоит, и что-то сказал им. Одна из охранниц заглянула внутрь и кого-то, видимо, позвала, потому что из дверей девка какая-то вышла. Петька сказал ей что-то, и она ушла. Через четверть часа выходит из царицыных покоев другая девка. Подошла к Петьке – и они вместе отошли за угол, так что я их потерял из виду. Но вскорости девка эта вернулась в царицыны покои, а Петька пошел обратно, к себе. Рожа довольная…
– Ну ты даешь, Силка, – возмутился Ероха, перебив друга. – Ты видел, как он у нее что-либо брал?
– Нет.
– Так с чего ты решил, что девка, которую ты видел, дала ему пилюли?
– Ты, Ероха, совсем меня за дурачка держишь. Да? – обиделся Силка. – Если сложить один и один, будет два. Так вот… Петька продает эти пилюли. Только царевичу дает их бесплатно. Я насчитал пока семь человек, считая и Петькиного родного брата. Мы играли как раз в «стаканчики», когда появился один из Плещеевых и что-то стал Петьке на ухо шептать. А Петька ему и отвечает: «Нету сейчас, зайди чуть попозже». Плещеев ушел, а тут и Петька заторопился. «Батя, – говорит, – за мной посылал. Хочет чего-то». А сам не к отцу, а в терем намылился. Я за ним и проследил. Потом Петька вернулся, и вновь играть мы сели. А тут и Плещеев тот опять заходит. Петька ему рукой махнул – не заходи, мол, сам выйду. Выскочил в коридор на мгновение – и обратно. А сам достал из кармана кошель и монетки в него из ладони высыпал. Что это, по-твоему, Ероха, если не оно самое?
– Нет, Силка, ты меня удивляешь, – возразил ему Ероха. – Где-то, кто-то, куда-то, зачем-то… Это, называется, ты задание выполнил? Как хоть девку ту зовут? Выглядит как?
– Красивая… – мечтательно произнес Сила.
– Тьфу ты… – в ответ Ероха только и смог, что сплюнуть в сердцах.
– Ничего, ничего, – постарался примирить друзей дон Альба. – Просто теперь надо разговаривать с Петькой и вытаскивать из него слово за словом. Может, даже попробовать купить у него пилюльки…
– Тише, парни, не орите, – попытался урезонить друзей Валентин.
– А кто нас здесь подслушает? – удивился Ероха.
В доме, кроме них четверых, никого не было, а двери и ставни были наглухо затворены и накрепко заперты. Еще несколько недель назад Валентин, чтобы избавить мастеровых от мучительного безделья, велел им доделать все три строгановских дома, отданных ему Никитой Романовичем. В результате все три дома были закончены и обнесены единым забором, образовавшим один большой двор. В одном из домов теперь жили Юлька-гимнастка с Василисой и женской прислугой, во втором – Валентин с друзьями, а в третьем расположились мастера. В этом доме они по приказу Валентина оборудовали кузницу и большую универсальную слесарно-столярную мастерскую при ней. Валентин еще не знал, зачем ему это нужно, но чувствовал, что понадобится обязательно.
– Все равно нечего орать, – продолжал стоять на своем Валентин. – Когда имеешь дело с рыбасоидами, лишняя осторожность не помешает. Теперь о том, что удалось узнать Силке. Это нам пока ничего не дает. Туман сплошной. Прав Ероха. Где-то, кто-то, что-то… (При этих словах Валентина Ероха самодовольно улыбнулся.) Понятно одно, и то не наверняка – пилюли идут из царицыного терема. Туда, кроме царевича и Никиты Романовича, нет ни у кого свободного доступа. Это очень осложняет нашу задачу. Но искать эту девку все равно нужно. Ты, Силка, сегодня больше не лезь к Петьке. Я на сегодняшнем пиру сам попытаюсь с ним поговорить. Все-таки один раз мне удалось побывать на царицыной половине, и надеюсь, удастся еще.

VI

Сегодняшний пир был стандартным, рутинным мероприятием, к которому уже успели привыкнуть Валентин и его друзья. За время пребывания в слободе им довелось побывать уже не меньше чем на десятке таких пиров. Если они чем-то и отличались друг от друга, то только составом участников. Чаще собиралось опричное братство, чуть пореже были собрания, на которых Иван велел быть всем. В таких пирах участвовали и представители старшего поколения, в том числе и Никита Романович с Алексеем Басмановым. Эти, увидев впервые Юлькин танец у шеста, качали седыми бородами и от смущения отворачивались в сторону. После же – ничего. Попривыкли. И даже вместе со всеми выражали свой восторг. Самый же редкий случай – это присутствие на пиру заезжих гостей. Таких оказий при Валентине еще не случалось.
Сегодня Иван велел быть на пиру всем, без каких-либо оговорок. Была ли на это у него какая-то особая причина либо это просто блажь, Валентин не знал. В назначенное время он с друзьями, обряженными, как и положено, в рясы, был на месте. Трапезная быстро и беззвучно заполнялась тщательно изображающими благочестие «монахами». На фоне однообразных черных ряс ярко выделялись представители старшего поколения, одетые в разноцветные роскошные одежды.
Валентин, сидевший обычно рядом с царевичем, уступил сегодня свое место Никите Романовичу и оказался как раз с братьями Басмановыми. Он только занял свое место, смиренно сложив, как и подобает монаху, перед собой руки, как к нему склонился проходивший сзади «монах» и зашептал Валентину на ухо:
– Ну и везунчик ты, Михайла. – Валентин обернулся. Из-под глубокого капюшона, хитро улыбаясь, на него глядел князь Черкасский. – В слободе без году неделя, а уже шашни с чьей-то женой успел завести.
– С чего ты взял? – так же шепотом ответил ему Валентин. Удивление его было искренним и неподдельным, так что даже князь Черкасский поверил ему.
– Действительно ни с кем ничего? Гм… – Черкасский вновь осклабился. – Значит, будет. Сейчас иду… Догоняет меня девка дворовая. «Светлый князь, – говорит, – передай Михайле Митряеву, что, как часы пробьют на башне восемь раз, пусть будет за дворцовым садом в начале второй улицы. Поклон ему от моей госпожи за то, что кучера ее спас».
– А-а… Это… – Валентин скривился и махнул рукой. – Тоже мне любовное приключение нашел… Да ей уже седьмой десяток. К кому-то она в гости в слободу приехала. Мы тут намедни в лесу устроили с царевичем и ребятами стрельбу по воронам. А по дороге как раз возок ее проезжал. Лошади стрельбы испугались и понесли. У самых ворот только и остановились сами. Бабка страху натерпелась, а кучер – тот вообще сдуру из санок выпал, под откос скатился и, ударившись о дерево, провалился в сугроб. Если бы не мои ребята, его нашедшие, сгинул бы мужичок. Все душа божья, хоть и мужик простой… Так уж старушка нас благодарила за его спасение, так благодарила… Да нам недосуг было ее благодарности выслушивать. Мы же царевича сопровождали… А теперь, видно, опять она со своей благодарностью…
– А-а… – разочарованно протянул Черкасский. – Я-то думал, интересное что…
– Пустое… – Валентин вновь махнул рукой.
Сердце его ухало, как молот. Большого труда стоило ему не показать волнения, охватившего его при известии, переданном князем Черкасским. А уж как ему удалось сочинить с ходу историю про кучера и его благодарную престарелую хозяйку, он и сам не знал.
Черкасский тоже махнул рукой.
– Сходи, однако… Может, благодарная старушка отсыплет тебе каменьев и злата, а может, у нее внучка прекрасная имеется…
– Спасибо, князь. Схожу уж, погляжу…
Черкасский прошел дальше, и только тогда Валентин позволил себе улыбнуться. Ведь известие, переданное князем, означало, что та прекрасная незнакомка в мехах никуда не исчезла и не забыла Михайлу Митряева. Более того, на сегодняшний вечер она назначила ему свидание! И не где-нибудь, а, судя по словам Черкасского, у себя дома! Теперь надо было только не прослушать бой часов. А за шумом, гамом и грохотом музыки, царившими обычно на пиру, это было немудрено. Он наморщил лоб, пытаясь сообразить, как же ему быть. «Эврика! Юлька-то, приходя на пир, ориентируется по бою башенных часов. В семь часов она здесь. Выступление ее продолжается минут тридцать – сорок. Если я улизну из-за стола вслед за ней, то, идя спокойным шагом, приду в назначенное место как раз вовремя. Ну подожду там немного»…
Пир привычно начался с молитвы и лицемерно-показного постничанья. Пока все больше делали вид, что пьют и закусывают, Валентин серьезного разговора с Петькой Басмановым не начинал. Но как только подали настоящую еду и достойную выпивку и народ всерьез увлекся чревоугодием, Валентин принялся подбивать клинья под Петьку. Собственно, все его заходы на цель представляли собой чудовищную по форме и непритязательную по содержанию приторно-сладкую лесть. И такой, мол, Петька, и сякой, и вообще необычайно замечательный. А уж как его царевич уважает… В особенности в последнее время.
Танцевал Петька действительно здорово, пел недурно, на лошади скакал как бог. Одним словом, не обделен был парень артистическими задатками. А вот с интеллектом у него дела обстояли похуже. Да что там похуже… Если уж называть вещи своими именами, то дураком был Петька самым настоящим. Но, как это частенько бывает, отсутствие ума природа компенсировала ему, наделив звериной хитростью.
Петька был польщен, что земский посланец, позабыв о самом царевиче, о других знатных и видных людях, беседует сегодня лишь с ним. И не просто беседует, а говорит о нем, Петьке, всю правду, которой никогда ни от кого не услышишь. Ему очень захотелось тоже сказать нечто приятное собеседнику, и он выдал сакраментальную фразу:
– Мой батяня про тебя, Михайла, тоже только хорошее говорит. Михайла, мол, толковый парень. Жаль только, что он всего лишь купчишка.
В ответ Валентин едва не расхохотался. С трудом подавив приступ смеха, он наконец-то решился пожаловаться собеседнику:
– Голова что-то болит в последнее время. Чего только не делал, а она болит и болит. Царевич сказывал, что у тебя есть замечательные пилюльки от головной боли.
– Кончились.
– Жаль. Прямо не знаю что делать со своей головой. Болит и болит, а ни врачи, ни знахари помочь не могут. Может, подскажешь, у кого можно найти такие пилюльки?
Но на такой дешевый трюк Петька не купился.
– У меня и можно найти. Только сейчас нету. Но ты имей в виду, Михайла, пилюльки эти дорогие. С меня за них тоже деньги берут.
– Цена не имеет значения, – с самым легкомысленным видом заявил Валентин. – Давай сейчас улизнем из-за стола и сходим вместе за пилюльками. Я тебе и деньги тотчас отдам. Я много брать буду. Сразу штук сто.
Петька судорожно сглотнул. Валентину даже представился скрипящий звук ржавых шестеренок, вращающихся в Петькиной голове. Тот, видимо, усиленно пытался подсчитать сумму своего заработка. Время шло, а Петька, сморщившись как от зубной боли, все мучительно соображал. Наконец промолвил:
– Ежели одна пилюлька три гривенных стоит, то сколько же это всего получается?
– За сто штук?
– Ну да…
– Тридцать рублей.
– Эх ты!.. – После этого восторженного восклицания Петька замолчал, и на его лице вновь отразилась мучительная работа мысли. Теперь начинающий «бизнесмен», видимо, пытался вычислить свою долю в вышеозначенной сумме. На этот раз он не стал прибегать к чужой помощи. То ли сам сосчитал, то ли отложил эту задачу на потом. – Не, Михайла, вместе никак не можно.
– Что так? – поинтересовался Валентин, разыгрывая совершенную наивность.
– Я тебе сегодня домой занесу. Или завтра… – Поскольку ничего больше Петька придумать не мог, чтобы парировать предложения собеседника, он помрачнел и практически свернул дальнейший разговор.
За этой «увлекательной» беседой Валентин и не заметил, как пробежало время. Только увидев у шеста Юльку, он сообразил, что ради этого разговора Петька пожертвовал своими любимыми танцами. Поскольку его собеседник надулся и фактически прекратил отвечать, Валентину только и оставалось, что любоваться своей «воспитанницей». Юлька сегодня была хороша. И тут Валентина словно петух клюнул в темечко – как же он мог забыть? Ведь таинственная незнакомка назначила ему сегодня свидание! Осталось только дождаться окончания Юлькиного выступления – и не спеша выдвигаться в назначенное место для рандеву.
Под оглушительный рев зрителей Юлька уже исполняла последнее соло на шесте, когда Валентину пришла в голову мысль, что уйти незамеченным проще сейчас, когда все взоры прикованы к гибкому телу танцовщицы. Не говоря никому ни слова, он поднялся со своего места и, слегка пригнувшись, незаметной тенью скользнул к выходу.
За дверьми, в дворцовом коридоре, стояли две девки, ожидающие Юльку, и любезничали с бравыми охранниками. Валентин лишь ожег их взглядом, и они едва ли не телепортировались метров на десять от своих кавалеров. Охранники тоже, завидев выходящего из зала «монаха», о чем свидетельствовала висящая на согнутой руке черная ряса, прикусили языки и вытянулись в струнку.
Валентину лишь оставалось мысленно усмехнуться над этими знаками почтения, оказываемыми ему, и вальяжно, с достоинством, дабы спешкой не нанести ущерба собственному статусу, прошествовать по дворцовому коридору на выход. Установившаяся на мгновение тишина, а затем – топот ног и восторженный рев сотен глоток свидетельствовали о том, что Юлька закончила свое выступление. Валентин оглянулся. Точно. Из дверей выбежала полуобнаженная Юлька, девки вмиг надели на нее шубу и шапку, и они втроем быстрым шагом последовали за Валентином. После этого он успел пройти еще с десяток метров и почти достиг того места, где коридор сворачивал направо, как сзади послышался возглас:
– Михайла! Погоди!
Валентин остановился и обернулся на зов. Это Петька Басманов. Он машет ему рукой и быстрым шагом, почти бегом направляется к нему. Дальнейшее запечатлелось в мозгу Валентина в виде замедленного кино. Вот Юлька со своими служанками опережают его, а он ждет приближающегося к нему Петьку. И тут уши взрезает оглушительный женский визг. Валентин поворачивается и видит прямо перед собой оседающую на пол Юльку. Девки-служанки с перекошенными от страха лицами пытаются вжаться в камень по обе стороны коридора, а метрах в пяти – семи от себя, как раз там, где коридор сворачивает направо, он видит двух мужиков в черном, застывших в неестественных позах.
Он подхватывает падающую Юльку и видит рукояти двух ножей, торчащих у нее из груди.
– Больно мне, милый, – прошептала она.
Черт возьми! Эти ножи предназначались ему, Валентину, то есть Михайле Митряеву, а эта хрупкая девочка заслонила своим телом его от смерти!
Мужики с перекошенными то ли от злобы, то ли от досады рожами развернулись и пустились наутек. Опустив раненую Юльку на пол, Валентин кинулся за ними, выхватывая из ножен свой кинжал. Повернув за угол, он увидел спины удирающих убийц. Эта часть коридора заканчивалась лестницей, а перед лестницей с ней пересекался коридор, ведущий в покои царицы. Убийцы уже были в самом конце, еще мгновение – и либо они сбегут по лестнице вниз, либо скроются в коридоре, ведущем в царицын терем.
Валентин размахнулся, метнул свой кинжал и тут же, потеряв равновесие, был сбит с ног подбежавшим Петькой. Попал ли его кинжал в цель, Валентин уже не увидел, но, падая, он заметил, как кинул свой нож Петька. Когда Валентин перевел взгляд туда, где только что были убийцы, он там их уже не обнаружил. Попал он в кого-нибудь или нет, он сказать не мог. Даже если его кинжал и достиг цели, то пораженный им враг в лучшем случае лежит на лестнице. Зато ему прекрасно было видно, в кого попал Петька. У самой лестницы, цепляясь одной рукой за стену, стояла девушка. Второй рукой она схватилась за свое горло, а меж ее пальцев торчала рукоять Петькиного ножа. К своему несчастью, она, видимо, в момент броска как раз вышла из коридора, идущего из царицыных покоев. Этой несчастной и достался удар, предназначенный одному из Юлькиных убийц.
Когда Валентин с Петькой подбежали к ней, она уже упала на пол и лежала, разбросав руки в стороны. Характер полученной ею раны не оставлял ни малейших сомнений в том, что девушка мертва. Петька опустился перед ней на колени и пытался, как сама пострадавшая за пару мгновений до того, остановить выбулькивающую наружу кровь, передавив артерию.
– Я не хотел в нее… Зачем она вышла?.. – испуганно бормотал он.
Валентин сделал несколько шагов вперед и осмотрелся. На лестнице головой вниз лежал один из убийц. Кинжал вошел ему аккурат между лопаток. Валентин спустился к нему, присел на корточки и попытался нащупать пульс. Убийца был мертв. Бежать за вторым уже бесполезно, не догонишь. Оставалось лишь надеяться, что человек, бегущий со всех ног с квадратными от ужаса и возбуждения глазами, покажется охране подозрительным и будет задержан. Да и к Юльке необходимо было вернуться – оставался шанс, что ее еще удастся спасти, если оказать вовремя врачебную помощь.
Валентин вырвал из тела врага свой кинжал, обтер об его одежду и, спрятав в ножны, поспешил на помощь Юльке. Когда он пробегал мимо Петьки, тот уже не пытался остановить кровь, а, как поначалу показалось Валентину, шарил по телу убитой им девушки. «С Петьки станется, – успел подумать Валентин. – Он еще, оказывается, и некрофил… – Но уже в следующее мгновение он разглядел, что тот вытаскивает из ее одежды, из какого-то глубоко запрятанного кармана, те самые пресловутые пилюльки. – Так вот почему Петька оказался именно в это время в этом месте! Ирония судьбы – своими же руками он убил своего поставщика!»
Когда Валентин склонился над Юлькой, она была еще жива. Открыла глаза и даже улыбнулась ему. Девки-служанки сидели рядом с ней и тихонечко поскуливали от жалости и страха.
– Чего сидите зря?! – заорал на них Валентин. – Одна за лекарем, другая к Василисе! Пусть дома сегодня остается! Воду пусть кипятит и простыни на бинты рвет!
Теперь, когда у них наконец-то появилась четкая цель, девки перестали ныть и, сорвавшись с места, с радостью понеслись выполнять указание хозяина. Валентин, приподняв голову, глянул в сторону трапезной. Оттуда уже бежали Ероха, дон Альба и Сила. За ними еще какие-то люди. «Охрана сообщила, – вяло отметил про себя сей факт Валентин. – А куда же девки побежали? Где они возьмут лекаря? Англичанин Линдсей здесь… Небось пьян в стельку. Кто же еще?..»
– Что? Что случилось? Ты цел, Михайла? – заполошно заорал Ероха.
– Цел, Юлька вот… В меня метили, а она закрыла… Лекаря надо, Ероха, лекаря…
Вокруг них набилось столько народу, что Валентин закричал:
– Потеснись, воздуху не хватает! Лекаря сюда!
Рядом с ним присел на корточки Ероха.
– Кто это был, Минь?
– Мужики какие-то. Двое. Одного я убил. Дальше… На лестнице лежит. – Только сейчас, отвечая на вопрос Ерохи, Валентин вспомнил, что вышел из пиршественного зала для того, чтобы встретиться с той самой незнакомкой в мехах. О том, что он будет проходить здесь в это время, не знал больше никто. Только тот, кто передал сообщение о встрече князю Черкасскому, да и сам Черкасский. – Ероха, я знаю, где искать убийцу, – шепнул он другу.
Окружавшая их толпа зашевелилась.
– Потеснись!.. Дай дорогу лекарю!
Расталкивая зевак, в круг вошел человек средних лет в кафтане простого опричника с большой кожаной сумкой в руках. Поставив на пол сумку, звякнувшую железом, он склонился над Юлькой.
– Отошли бы вы в сторонку, господа хорошие, – высказал он пожелание Валентину и его друзьям, обступившим раненую. – Мешаете.
– Ероха, давай за мной, – скомандовал Валентин. – Дон Альба, Силка, оставляю Юльку на вас.
Продравшись сквозь толпу, Валентин с Ерохой бросились к трапезной. Заходить не стали, лишь глянули через открытую дверь. Пир продолжался своим чередом. Да, ближние к двери места за столом пустовали. Это те самые тридцать – сорок человек, что толпятся сейчас вокруг Юльки. Все же остальные на месте. Едят, пьют, смеются, произносят здравицы… Музыканты вовсю наяривают плясовую, и человек десять – пятнадцать изрядно принявших на грудь рыцарей-опричников выкаблучиваются под нее на потеху всему честному люду. И за царским столом все на своих местах, кроме… Кроме князя Михайлы Черкасского.
– Князь Черкасский выходил? – спросил Валентин у стражника.
– Да следом за тобой и вышел, сударь, – ответил тот. – И с тех пор не возвращался.
Слушая ответ стражника, Валентин почувствовал, что охотничий азарт горячей волной ударил ему в голову. Он еще не успел подумать, что же станет делать с одним из главных деятелей опричного движения, когда настигнет его, а инстинкт охотника, живущий в каждом мужчине еще со времен наших первобытных предков, уже отдал команду телу: «За ним! Догнать!» Почти сорвавшись в погоню, он успел уточнить:
– Куда он пошел?
– Туда… – Махнул рукой стражник в сторону, противоположную той, где сейчас стояла толпа над раненой Юлькой.
Эта часть коридора выходила на лестницу, ведущую к выходу в сад. Конечно, Черкасский мог спуститься на этаж ниже и скрыться в одной из многочисленных комнат, находившихся там. Мог пройти нижним этажом, обойдя таким образом место происшествия, подняться вверх и юркнуть на половину своей сестры. Но об этих возможностях Валентин сейчас и думать не хотел. Инстинкт охотника, инстинкт преследователя не давал ему раздумывать, побуждая к мгновенному действию.
Валентин с Ерохой пробежали до конца коридора, сбежали вниз по лестнице и, едва не сбив с ног стражу, выскочили в заваленный сугробами сад.
– Князь Черкасский… – выдохнул Валентин.
– Прошел недавно, – лениво молвил стражник. – Вон по тропинке… На выход небось…
Протоптанная меж сугробов тропинка, терявшаяся в темноте за заснеженными пушистыми елками, вела к выходу из сада, на слободские улицы.
Первым стартовал с места Ероха, на пару метров опередив своего друга. Он так энергично несся вперед, что Валентин подумал: «Если настигнем Черкасского, надо успеть окоротить Ероху, не то он своими пудовыми кулачищами прибьет его ненароком». Они добежали уже почти до калитки, освещенной фонарями стражников, но Черкасского так и не догнали.
– Князь Черкасский выходил сейчас? – крикнул Валентин стоящим у калитки стражникам.
– Только что вышел, – ответил один из них. – А что за дело к нему?
Такое любопытство простого опричника явно граничило с нарушением субординации. Валентин с Ерохой были хоть и земскими, но из царского круга, из опричного «рыцарского братства». Но Валентин, не обостряя ситуации, лишь ограничился ответом:
– Царевич ищет его, послал догнать.
– Но обратно через калитку хода нет, – предупредил его стражник. – Положено всех выпускать и никого не впускать. Так что, чтобы вновь во дворец попасть, придется вам через главный вход кругаля делать.
– Знаю, – небрежно бросил ему в ответ Валентин. – А незадолго до князя Черкасского не выходил ли отсюда какой-нибудь рядовой воин?
– Рядовым воинам в царском саду делать нечего. Только ежели службу нести, на часах стоять… А опять же ежели он на часах стоит, то ходить ему никуда не положено.
Стражник попался уж больно разговорчивый. Валентин от злости даже зубами скрипнул.
– Хватит болтать, открывай скорей калитку!
Они шагнули за калитку, тут же захлопнувшуюся за ними, и перспектива ночных слободских улиц, кое-как подсвеченная луной и редкими огнями, открывшаяся перед их взором, показалась после тесного сада огромной, чуть ли не бесконечной. Где-то вдалеке смутно виднелись человеческие фигуры, но ни в одной из них нельзя было признать князя Черкасского. Сделав несколько шагов, Валентин с Ерохой в замешательстве остановились.
Теперь, когда охотничий инстинкт внезапно отключился, как у ищейки, потерявшей след, а включившийся разум только начал складывать из обрывков накопившейся в мозгу информации некую целостную картину, Валентин с Ерохой напоминали ту самую злосчастную ищейку. Разве что не скулили жалобно и не бегали кругами.
– Наконец-то! – послышался совсем рядом женский возглас. – Ну и нетороплив же ты, сударь! – Валентин с Ерохой разом обернулись на голос. Как-то у них само собой получилось, что высматривали они Черкасского, глядя вдаль, а вот вдоль ограды сада даже беглого взгляда не бросили. Обряженная в долгополый, расклешенный книзу тулуп и замотанная в пуховой плат поверх кокошника женщина походила на большую фантастическую куклу. Она не подбегала, не подходила, а подплывала к ним, как матрешка, лишенная ног. – Я уж тебя, государь, и в начале улицы ждала, и к главному ходу ходила, а теперь вот под забором кукую… Если бы для себя – давно домой бы ушла! Но госпожа мне строго-настрого наказывала: «Делай что хочешь, а приведи сегодня Михайлу!» Оно и понятно. Когда еще выдастся такой случай, что господина дома не будет? Он сегодня во дворце, на пиру царском. Он туда редко ходит, но как пойдет, так его эти сопляки обязательно упоят так, что он под столом ночует.
Последние слова она договаривала, уже ухватив Валентина с Ерохой под руки и чуть ли не силком ведя их в одном только ей ведомом направлении. Теперь до Валентина дошло, кто это. За жуткими событиями последнего получаса он совершенно позабыл и о женщине в мехах, и о назначенном ею свидании.
– Далеко ли идти? – кратко осведомился он у провожатой.
– Не-а, недалече. Почитай, пришли уже.
Валентин подумал, что надо бы отправить недоумевающего Ероху обратно во дворец. Ну не куковать же ему на морозе под чужим забором, дожидаясь Валентина. Ведь он ни сном ни духом о том, куда их ведут и зачем. Просто, раз Михайла идет, значит, и он, Ероха за ним следует.
– Слушай, Ероха, – начал Валентин, – Тут такое дело… Короче, поиски злодея на сегодня отменяются. А у меня еще дельце одно есть. В гости меня пригласили, а за всеми этими делами – и из головы вон. Она же, – он кивнул на провожатую, – напомнила вовремя. Ты отправляйся домой. Ребят предупреди, что ночевать сегодня не приду.
– Ага, понятно, – прореагировал на его слова Ероха. – Помощь моя не понадобится?
– Нет, сам справлюсь. Ты иди…
– А чего ты его отправляешь-то, сударь мой? – перебила их диалог женщина. – Раз уж пришли вдвоем, так и в гости идите вдвоем. Оно и правильно. У каждого доброго господина должен быть сопровождающий. Без стражи-то оно и неприлично. Ты иди смело, сударь. Не придется ему тебя на морозе ждать. Я уж позабочусь.
Самое комичное в этом разговоре было то, что происходил он в движении, причем эта пушистая, похожая то ли на копну, то ли на матрешку баба, ухватив слегка упирающихся Валентина и Ероху за рукава, энергично тащила их вперед, словно полицейский, доставляющий в участок двух пойманных им хулиганов.
– Ладно, Ероха. Не уходи никуда. Раз она говорит, что в тепле подождешь, то ты уж лучше со мной иди.
Некоторая заторможенность Ерохи объяснялась просто. Он ждал реакции друга. Михайла явно что-то знал и об этой бабе, и о том, куда они идут, но почему-то предпочел пассивное соглашательство активному действию. Уж он-то, во всяком случае, был куда больше Ерохи осведомлен обо всех обстоятельствах сегодняшнего происшествия. Потому-то Ероха, внимательно наблюдая за Михайлой, вел себя в точности как он. Валентин же, стараясь потянуть, насколько это возможно, время, просто просчитывал в уме возможные варианты.
Ведь о том, что Валентин уйдет сегодня с пира около восьми часов, и уйдет один, знал не только князь Черкасский, но и эта баба, назначившая ему свидание. Так что быть причастным к покушению мог не только Черкасский, но и она. С другой стороны… Если она или стоящие за ней люди организовали покушение, то почему она ждала его в назначенном месте? Зачем ждать того, кто должен быть убит по твоему приказу? А может… Может, ее уже успели известить, что покушение на Валентина сорвалось и необходимо все-таки добить клиента? Что может быть лучше в такой ситуации, как заманить его в ловушку? Но кто успел сообщить ей о том, что покушение сорвалось? Одного из убийц Валентин прикончил. Второй? Но из сада он не выходил. Однако он мог выйти из дворца, а не через сад. Она сама говорила, что ходила к главному входу во дворец. Убийца все же был в таком состоянии, что стража наверняка остановила бы его. Нет. Вряд ли он покинул дворец. Всего безопасней для него – спрятаться внутри дворца, в одном из покоев. Тогда кто же предупредил эту бабу?
И тут Валентин понял свою ошибку. До сих пор он рассуждал, подозревая либо Черкасского, либо бабу. А что, если они действовали совместно? Тогда все сходится. Черкасский вышел через сад, предупредил ее, что покушение провалилось, и она побежала встречать Валентина в условленном месте. И встретила, кстати, не в начале второй улицы, как говорилось в ее послании, а прямо у ограды дворцового сада.
С третьей стороны… Что, если баба эта не имеет к покушению никакого отношения, а просто все так совпало? Черкасский случайно узнал, что Валентин сегодня покинет царский пир и отправится на свидание к женщине. Прекрасный случай, чтобы подготовить засаду. На всякий случай Черкасский сбегает с пира вслед за Валентином и ждет дома донесения об успешном выполнении его задания. Баба же эта действительно послана незнакомкой в мехах, и Валентина сегодня ожидает ночь страстной любви. Возможно? Возможно. И отказываться от такой возможности Валентину страсть как не хотелось.
Рассуждая таким образом и взвешивая варианты и возможности, Валентин так и не успел прийти хоть к какому-то выводу, когда баба-«матрешка» вдруг объявила:
– Пришли, однако, уже. Говорила же – идти недалече.
Они остановились перед небольшим с фасада домиком, выглядевшим в неверном свете фонаря, висевшего на углу, как резная, сложной затейливой формы шкатулка. К дому примыкал длинный забор, огораживающий участок. В заборе имелась калитка, но провожатая подвела их к самому дому, к красному крыльцу. Окна в доме были темны, и лишь сквозь одно из них вроде бы пробивался слабый красноватый отблеск.
От неизвестности, от нехороших мыслей у Валентина по спине пробежала мелкая дрожь. «Не дрейфь! – подбодрил он сам себя. – Ероха с тобой, у нас два кинжала и недурная школа, пройденная у дона Альбы и Силкиного бати. Еще посмотрим, чья возьмет. Четверых-то мы точно уложим, а их там вряд ли больше. Ведь того, что со мной будет еще и Ероха, они никак не могли ожидать». Баба поднялась на крыльцо, звякнула ключом о замок и уверенно потянула на себя отпертую ею дверь. В проеме, кроме темноты, ничего не было видно.
– Милости просим! – пригласила она. – Ну… Идите же!
Валентин в два прыжка взлетел на крыльцо, обхватил бабу-«матрешку» одной рукой поперек необхватного туловища и, неожиданно легко оторвав ее от пола, прижал к себе. Второй рукой он выхватил из ножен кинжал и, выставив его вперед, прикрывшись бабой, шагнул в темноту. Ерохе и секунды не потребовалось, чтобы понять маневр товарища, поэтому в доме он был одновременно с ним и, обнажив свой кинжал, прикрывал Валентина справа.
От столь неожиданного поведения гостей баба вначале взвизгнула, но, будучи, судя по всему, особой неглупой, тут же сообразила, что гости опасаются ловушки. В таком веселом месте, как Александровская слобода, где народ живет все больше лихой и отвязный, это не так уж и глупо. И во всяком случае, совсем не смешно. Поэтому, перестав брыкать ногами в воздухе, она спокойно сказала:
– Дверь закройте входную, прихожую всю выстудите. И на пол, сударь, будь добр, поставь меня. Я свет зажгу. А чтобы не убежала, можешь меня за ворот тулупа держать.
После этих слов Валентин, устыдившись собственного малодушия, выпустил «матрешку» из объятий, но кинжала в ножны не спрятал на всякий случай. Ероха, захлопнув ногой дверь, встал плечом к плечу с товарищем, готовый ко всяким неожиданностям.
Ко всяким, но только не к такой. Запалив светильники, «матрешка» сбросила с себя тулуп, толстый пуховый плат и, сняв, как листы с капусты, одну за другой три душегрейки, превратилась в прекраснейшую женщину лет двадцати пяти от роду. И даже пухлые чувственные губки у нее оказались накрашены, и большие выразительные глазки умело подведены. А уж румянец на щеках у нее горел естественный, от мороза. Ероха от такого чудного преображения даже рот раскрыл. Нет, все-таки она была чуть полновата, но это даже и к лучшему. Не любил Ероха поджарых баб, таких как несчастная Юлька-гимнастка.
– Пойдем, сударь. Хозяйка уж заждалась, – молвила женщина. – Да спрячьте вы свои кинжалы. В доме, кроме хозяйки и меня, никого нет.
Она заперла входную дверь, взяла в руки светильник и вышла из прихожей. Валентин, как околдованный, послушно последовал за ней, за Валентином – Ероха. Так гуськом они изрядно попутешествовали по дому (дом, несмотря на игрушечный фасад, оказался немаленьким). Наконец остановившись перед одной из дверей, она сказала:
– Здесь. Иди, сударь. А человек твой тебя со мной подождет. Мы рядом будем.
Окончания фразы Валентин уже не расслышал из-за того, что сердце его вдруг застучало, как отбойный молоток, и кровь ударила в голову. Он открыл дверь и шагнул в комнату. В золотистой полутьме возле пузатой печи, в открытом зеве которой с полена на полено перебегали язычки оранжево-красного пламени, на низком широком топчане, покрытом меховой полстью, лежала та самая незнакомка. То ли от печи, то ли от меха ей стало жарко так, что, сбросив с себя меховое покрывало, она лежала абсолютно обнаженной, а ее матово-белая кожа отсвечивала золотистыми отблесками пламени.
– Ох и умеешь ты помучить женщину, Михайла, – усмехнувшись, произнесла она. – Никого бы не ждала столько, а вот тебя, видишь, жду.
Этот нежный, звучащий серебряными переливами голос вывел Валентина из нахлынувшего на него оцепенения, и он бешено принялся рвать с себя одежду. «Матрешка» прикрыла за ним дверь и шепнула Ерохе:
– Пойдем вниз. Как раз под ними будем. Так что, если господин твой позовет тебя, услышишь сразу.
– Не господин он мне, – обиженным тоном поправил ее Ероха. – Нет у меня господ. Михайла друг мне и сотоварищ по общему делу.
– Так ты тоже купец, оказывается? – уточнила она.
– Ну… Купец. В Ярославской купеческой гильдии числюсь.
За этим разговором Ероха и не заметил, как они дошли до лестницы и, спустившись по ней вниз, вошли в небольшую комнатенку, в которой и мебели-то было только широкая кровать, сундук да два табурета. «Матрешка» потянулась к нему, встав на цыпочки, и Ероха, крепко обняв ее, впился в ее сладкие губы страстным поцелуем.
– Вёсна… Вёснушка зовут меня, – прерывисто дыша после долгого поцелуя, шепнула она Ерохе.
– А меня – Ероха… Ерофей, значит.
Рук на его шее она так и не разомкнула и после этой небольшой паузы вновь прильнула к его устам. В кратком перерыве между поцелуями Ероха успел подумать, что надо бы подхватить ее на руки и по-молодецки бросить на кровать, после чего и самому туда прыгнуть, но как только губы их вновь сомкнулись, всякие мысли у него из головы улетучились, и он по четверть шажочка, двигаясь вслед за Весной, незаметно для самого себя добрался до кровати. Здесь, не размыкая ни рук, ни губ, Весна мягко повалилась на спину, ловко увлекая за собой Ероху.
Все произошло так быстро и неожиданно, что Ероха и раздеться-то толком не успел. Весна вновь поцеловала его, на этот раз коротко и по-матерински – в лоб, молвив:
– Ты разденься, Ерошенька, а я тем временем постель раскрою. Полежим пока. Все равно тебе ждать до-олго придется. Уж я-то свою госпожу знаю…
Ероха послушно разделся и, оказавшись с Весной под одним одеялом и ощутив своей разгоряченной кожей прикосновение ее гладкой как атлас и прохладной кожи, вновь вспыхнул страстью.
После, опустошенный, без единой, даже самой коротенькой мыслишки в голове, он лежал на спине, заложив одну руку за голову, и невидящим взглядом бездумно пялился в деревянный потолок, слабо подсвеченный единственной горящей свечой. Второй рукой он крепко прижимал к себе Весну, пристроившую свою прекрасную головку на его могучем плече. Ладошкой она медленно водила по его груди, основательно поросшей рыжеватым волосом.
– Какой же ты волосатый, Ероша, – приговаривала она, лаская его. – Щетина прям как у этого…
– У кабана, – закончил за нее Ероха.
– Не-эт… У кабана щетина жесткая, потому что он злой. А у тебя – мя-а-аконькая. Ты, Ероша, добрый. – Здесь ее пальчики перебрались на аккуратную Ерохину бородку. – И в бороде у тебя волос мягкий… Это значит, что человек ты незлой. Большие – они все добрые, – подытожила она. Неожиданно сменила тему: – А сколько тебе лет, Ероша?
– Двадцатый…
– А чего не женат?
– А тебе почем знать, что неженат?
– Так по всему видно. Холостяк – он и есть холостяк.
– Гм… Некогда все было. То деньги надо было зарабатывать, то… Дела видишь какие кругом творятся?
– Какие еще дела, Ерошенька?
– В государстве все вкривь и вкось, разделение кругом и неустройство.
– Так ведь что человеку государство? Есть ли оно и каковы его дела, человека, мне так мнится, не касается. Что бы то ни было, а человеку надо дом свой заводить, семью строить, детей рожать… Иначе жизнь человеческая остановится.
– Это кому как. Нам с друзьями государственные дела куда важнее личных. Да и что ты все об одном и том же… Скажи лучше: в чьем доме мы сейчас находимся?
– А тебе зачем?
– Как это зачем? – Ероха от удивления даже приподнял голову с подушки. – Прийти в гости и не знать к кому? Что-то странное ты говоришь, девонька.
Голос Ерохи окреп, в нем даже зазвучали злые нотки.
– Что ты… что ты… – забеспокоилась Весна. – Ты только не гневайся, Ерошенька. Это дом царского казначея Фуникова Никиты.
– А Михайла, стало быть, с его женой?
– Ну да… Марфа ее зовут, урожденная княжна Вяземская. Я в казначеев дом вместе с ней пришла. Казначей-то Фуников… Он из дьяческого сословия. Уж как княжна плакала, когда узнала, что выдают ее за простого дьяка. Да еще за старого… А потом ничего… Стерпелось. Да и хорошего в таком муже много обнаружилось. Казначей-то он всегда при деньгах. Поди разбери, где свои, а где царские… И то, что стар, – не беда. Проще с такими молодцами, как Михайла твой, шашни водить…
– Постой, так она Афоньки Вяземского сестра, что ли?
– Ну да… А ты князя Вяземского запросто Афонькой величаешь?
– Гм, – скептически хмыкнул Ероха. – Да я таких князей, как он, пучок купить могу. Купить, продать и еще раз трижды перепродать.
– Ты так богат, Ероша? – с придыханием спросила она.
– Постой… – Ероха приподнялся, старательно вслушиваясь в доносящиеся сверху звуки. – Что-то там не так… Слышишь, крики какие… Как зверь кричит! Надо пойти глянуть… – Он попытался привстать, но Весна, вцепившись в него, уложила обратно в кровать.
– Глупенький… Не надо им мешать. Им хорошо вдвоем.
– Отчего же… Будто зверь воет?
– Оттого что хорошо. Любятся так они, Ероша.
– Что же ты так не выла по-звериному?
– А ты попробуй еще разочек…
Покидали гостеприимный дом казначея Фуникова Валентин с Ерохой еще затемно. За часы, проведенные ими в гостях, погода резко изменилась. Небо заволокло облаками, подул сильный, резкий ветер, повалил густой снег. Заботливая Весна все порывалась вручить им факел либо фонарь, дабы гостям было проще найти дорогу домой, но Ероха остановил ее. Заблудиться в небольшой слободе – даже не смешно, ведь слобода с ее улицами и переулками – не дремучая лесная чаща. А им и пройти-то всего предстояло – из начала второй улицы в конец третьей.
Выпустила их Весна на улицу через калитку в заборе. И вроде бы двинулись они в правильном направлении. Свернули в ближайший переулок, чтобы попасть на свою улицу. Дошли до ее конца. Что за черт? Куда подевались их три дома, окруженные единым забором? Мороз меж тем крепчал, а ни на том, ни на другом не было ни шубы, ни шапки. Лишь легкие кафтанчики. Дело принимало неприятный оборот. Так сдуру можно и замерзнуть в трех шагах от дома.
– Слышь, Минька, – пытаясь перекричать вой злого ветра, прокричал Ероха. – Выйдем к крепостной стене и пойдем вдоль нее. Я в одну сторону, ты в другую. Кто-нибудь и наткнется на нашу усадьбу. Она же под самой стеной стоит. Кто найдет, ребят поднимет и с фонарями за вторым пойдет.
– Нет, – не согласился Валентин, – нельзя разлучаться. – А в какую сторону идти, не знаем. Замерзнем, пока найдем. Вон стена. Если от стены пойдем вдоль по улице, то выйдем к дворцовому саду. Вдоль ограды сада выйдем ко дворцу. Там и заночуем.
Этот вариант, в отличие от Ерохиного, требовал больше времени, но гарантировал успех, почему и был сочтен обоими предпочтительным. Через четверть часа, может, чуть дольше Валентин с Ерохой подошли ко дворцу, обогнули его и сразу увидели огни нескольких фонарей, пляшущих на ветру у главного входа.
– Не нас ли вышли искать? – сделал предположение Ероха.
Валентин лишь скептически хмыкнул в ответ. Подойдя поближе, в неверном свете фонарей они уже смогли различить карету, стоящую у красного крыльца, и человек десять народу с фонарями, стоящих рядом с ней.
– Приехал кто-то, – высказал предположение Валентин. – Или уезжает…
– В такую-то погоду? – засомневался Ероха. – Это полным дураком надо быть.
Они подошли к держащим в поднятых руках фонари людям и встали позади них. Теперь Валентин узнал их почти всех. Это поголовно были немцы-опричники, которых по осени с таким остервенением гонял по плацу дон Альба. Они явно кого-то ждали.
– Ну их к черту, – шепнул Валентину Ероха. – Пойдем наверх. Холодно.
Но непонятное предчувствие заставило Валентина остаться на месте.
– Тсс… Погоди.
Сверху послышался звук шагов, и Валентин увидел спускающихся вниз Никиту Романовича и… И Рыбаса. Собственной персоной! Немцы сразу же загалдели:
– Герр пастор! Герр пастор!
«Отличный случай, чтобы стать героем, – без всякой рисовки подумал Валентин. Положив руку на рукоять кинжала, он попробовал ввинтиться в стоявшую перед ним толпу, перекрывавшую все пространство от перил до кареты. Но немцы держались стеной и не собирались никого пропускать вперед. – Что делать? – быстро стал соображать Валентин. – Обежать карету с лошадьми с обратной стороны? Втихаря прицепиться к карете?»
Пока он раздумывал, Рыбас осенил немцев размашистым крестом и юркнул в карету. Тут же двое вскочили на козлы, двое на запятки, и карета сорвалась с места, помчавшись в сторону крепостных ворот.
«Не успел, – констатировал свою неудачу Валентин. – А какой был шанс поставить на всей этой рыбасоидной авантюре жирную точку! Колбасники, правда, тут же меня на куски порвали бы… И черт с ним! Но сейчас уже бессмысленно говорить об этом…»
Он потряс за плечо стоящего перед ним немца.
– Эй… – Тот обернулся: злосчастный Краузе. – Это кто сейчас уехал, Краузе?
– Большой человек, святой человек, – с ужасным немецким акцентом ответил тот. – Пастор Веттерман.

VII

Юлька прожила еще двое суток, спокойно и мирно отойдя в лучший мир утром третьего дня. Черная скорбь осенила своим крылом ее друзей. И не только их. За тот небольшой период времени, что земское посольство обитало в слободе, она успела стать любимицей всего опричного «рыцарского» братства, воплотив для каждого в реальный, зримый образ его мечту об идеальной любовнице-утешительнице.
Почти сразу же после этого трагического происшествия Валентин отправил голубиной почтой донесение в Ярославль, в котором не только сообщалось о неудавшемся покушении на земского посланника, но и содержались такие слова: «Точно установлено, что боярин Никита Романович Юрьев-Захарьин в настоящее время действует не самостоятельно, а во всем слушается и подчиняется требованиям некоего пастора Веттермана. Сей немец беспрепятственно ездит по всей Русской земле и в слободе бывает лишь наездами. Никита же Романович без его совета не принимает никаких важных решений. Веттермана того необходимо во всех земских землях, вотчинах и уделах объявить в тайный розыск. Учитывая его хитрость и вредоносность, Веттермана после установления личности лишить жизни тотчас же».
Ну а в слободе главной новостью и заботой для всех оставалось неудавшееся покушение на земского посланника. И царевич Иван, и Никита Романович заверили Валентина, что так они это дело не оставят, произнеся буквально одну и ту же фразу: «Я лично займусь этим делом». Дознание вел один из клана Захарьиных, и пока без особого успеха. Но вскрывшиеся обстоятельства, можно сказать, перепугали всех, в том числе и Никиту Романовича. Опричника, сраженного кинжалом Валентина, никто не опознал. То есть не было такого воина в слободе, а был неизвестный, переодетый в опричника. Как он попал в слободу? Где он здесь прятался? Эти вопросы так и повисли в воздухе, оставшись без ответа. Выходило так, что недопустимое и невозможное оказывалось вполне реальным и выполнимым. Ведь эдак и царевича Ивана могли убить посланные убийцы. Это был настоящий шок.
При других обстоятельствах наиболее рьяные поборники опричного движения тут же подняли бы вой о том, что это земских рук дело. И Федька Романов попробовал было разыграть эту карту, но Никита Романович мгновенно осадил его: «Думай, что говоришь! Земские убийц прислали, чтобы расправиться с собственным посланником?!» Но то, что уничтоженный убийца не был опознан, – это еще полбеды. Гораздо хуже, что второго убийцу, кроме Валентина и Петьки Басманова, так никто и не видел. Дворца он в тот день не покидал. Следствием поодиночке были допрошены все опричники, несшие в тот день караул, вся прислуга дворца. Все заявляли твердо и непротиворечиво: «Никакие сомнительные личности, слоняющиеся без сопровождения начальства, во дворец не входили и не выходили». Отдельно были допрошены кухонные работники – ведь через кухню, как вдруг неожиданно выяснилось, можно было легко попасть во дворец. Поста у кухни по глупости и недосмотру никогда не выставляли (ай-ай-ай, какая промашка!). Как бы то ни было, загадочный убийца, невесть откуда взявшийся, сотворив свое черное дело, пропал неизвестно куда. Хотя, как думал Валентин со товарищи, один из убийц был чужаком, а второй мог запросто быть своим. И теперь он небось посмеивается над ведущим столь топорно следствие, почему-то решивши, что и второй обязан быть чужим.
Допросили, естественно, и Валентина, и Михайлу Черкасского. Валентин, дабы не попасться на разности показаний, врал лишь частично, чтобы не подставить Марфу Фуникову-Вяземскую. Он сообщил, что князь Черкасский передал ему послание от некой женщины, и он, Михайла Митряев на то свидание отправился. После столкновения с убийцами он со своим человеком бросился на поиски той женщины, но, не найдя никого в назначенном месте, отправился домой, где и провел ночь. Что говорил на следствии Черкасский, Валентин не знал, но, видно, сказанное им было весьма убедительно, ибо отстали от него тотчас же и больше на допросы не тягали.
Но довериться полностью официальному следствию в столь важном для него вопросе Валентин конечно же не мог, поелику возможно пытаясь выяснить истину собственными силами. С Черкасским он действовал открыто и просто, хотя и сам не был уверен, что поступает правильно. Он задал ему вопрос прямо в лоб уже на следующее утро после покушения.
– Скажи-ка, светлый князь, куда же ты вчера ушел сразу вслед за мной, не дождавшись окончания застолья?
– А ты встретил ту девку, чье послание я тебе передавал? – ответил вопросом на вопрос князь Черкасский.
– Нет, – соврал Валентин, рискуя быть разоблаченным. Ведь Черкасский, выйдя из сада, запросто мог увидеть ожидавшую Веснушку. Но, на его удачу, Черкасский с ней вчера вечером не столкнулся.
– Та-ак… – протянул Черкасский, мрачнея на глазах. Он лишь несколько минут назад узнал (или сделал вид, что только узнал) о вчерашнем происшествии. – Не хочешь ли ты сказать, что я намеренно выманил тебя, дабы подставить под ножи убийц?!
– Ты, светлый князь, волен ничего не отвечать, – вполне доброжелательным тоном заявил Валентин, увидев, что горячий нравом потомок египетских султанов схватился за рукоять своей сабли. – Только хочу тебе напомнить, что речь идет не просто о покушении на какого-то Михайлу Митряева, а об убийстве и покушении на жизнь земского посла. Причем состоялось все это не где-нибудь, а в царских покоях. Эдак-то царевич мог ненароком стать жертвой этих убийц. На дознании у тебя, светлый князь, спросят то, что им покажется необходимым. Я же, памятуя наши добрые отношения, спрашиваю у тебя лишь о том, что поможет мне разыскать ту девку. Ну, сам понимаешь, которую…
В словах Валентина было не слишком много логики, зато тон был выбран верный, ибо Черкасский смягчился и не стал запираться.
– Да понимаешь… Позавидовал я тебе вчера. Я ведь не поверил в твои россказни про старуху. Там и девка-то была молода…
– Как она, кстати, выглядела? Помнишь? – перебил князя Валентин, пытаясь выяснить, насколько хорошо запомнил тот Веснушку.
– Да как копна… – Князь поводил вокруг себя растопыренными в стороны руками. – Боле ничего не запомнил. – Князь потер пальцами лоб. – Так вот… Заведет, думаю, сегодня шашни Михайла с чьей-то женой… А тут еще Юлька эта распалила меня донельзя. Прямо терпежу никакого не стало. И вдруг мыслишка подлая выскочила: «Уж не моя ли княгинюшка себе полюбовника ищет? Ведь я сам то в делах государственных, то на пирах царских, а ей, голубке, и внимания, достойного ее, не уделяю». Вот и решил домой пораньше убежать.
– Жаль, что ты ее не запомнил, – посетовал Валентин. – Теперь понятно, что это именно она меня под убийц подставила. А как ее теперь найдешь, без примет-то?
Князь вновь наморщил лоб, пытаясь вспомнить, но лишь развел руками.
В принципе это свидетельствовало в его пользу. Будь он виновен – наверняка придумал бы сотню примет, лишь бы отвести подозрение от себя. Хотя кто его знает? В голову к нему Валентин при всем своем желании нынче заглянуть не мог.
Слободу приказом Никиты Романовича закрыли до окончания следствия, никого не выпуская и никого не впуская. Получалось, что пастор Веттерман-Рыбас со своими людьми был последним, кто въехал в слободу и беспрепятственно выехал из нее. Обнаружение Рыбаса стало для Валентина настоящим праздником. Ведь это была, что ни говори, хоть маленькая, но победа. Дело теперь оставалось за малым – выследить Рыбаса и устранить его.
Теперь Валентину стало понятнее и поведение Никиты Романовича! Судя по всему, он плотно сидит на крючке у самого Рыбаса. И рад бы соскочить, может быть, но что-то серьезное, видимо, мешает ему это сделать. Потому и вздыхает лишь на предложения Валентина, и время тянет по той же причине. Надеется конечно же соскочить с крючка. Но это он зря надеется. У Рыбаса не забалуешь. Выход один – физическое устранение. Даже только думая о том, как он это проделает, Валентин испытывал удовлетворение. Ведь у него, помимо всего прочего, был к Рыбасу и свой личный счет. Валентин отнюдь не позабыл, как в двадцать первом веке его едва не прикончили черные сущности, насланные на него Рыбасом, и собирался теперь поквитаться за это в веке шестнадцатом.
Теоретически Валентин допускал, что разыскиваемый всеми Юлькин убийца мог преспокойно уехать из слободы вместе с Рыбасом. Он даже обсудил эту возможность с друзьями. Общее мнение было таково – вряд ли покушение на земского посланника связано с Веттерманом-Рыбасом. Веттерман, если и знает о земском посольстве, скорее всего не воспринимает его всерьез. Ведь он полностью контролирует Никиту Романовича. Чего же боле? О том, что земские посланцы охотятся на него, Веттерман тем более не знает, ибо они себя на этом поприще еще никак не проявили. Так что по всему выходило, что Юлькиного убийцу нужно искать в слободе.
Но уже на следующий день дон Альба принес информацию, поставившую этот вывод под сомнение. Кабальеро, шатаясь по слободе без особой цели (если только не считать за таковую сбор информации с помощью наблюдения за окружающей обстановкой), столкнулся на главной слободской площади с князем Линским. Результатом нежданной встречи двух воинов стало совместное решение посидеть в тепле за бутылочкой вина. Осуществлено это решение было в единственном в слободе кабаке, забитом до предела не занятыми на службе опричниками. Свободное место для новоприбывших едва сыскалось, и все из-за того, что слобода была нынче закупорена наподобие винной бутыли. Из-за этого множество опричного народу, вместо того чтобы отправиться за пределы слободы по каким-нибудь делам, околачивалось теперь в кабаке, скрашивая вином свое ничегонеделание.
Стоило дону Альбе только отметить сие обстоятельство и пожалеть о том, что царевич давно не вспоминал о строевой подготовке для своих воинов, как беседа свернула на самую горячую тему последних дней – покушение на земского посла и ведущееся в связи с этим расследование. И тут князь Линский рассказал дону Альбе кое-что интересное. В ночь следующего за днем покушения дня Линский нес службу в составе караула, стоящего на стенах слободы. Он, в частности, возглавлял пятерку воинов, охранявших ворота. А поскольку уже было объявлено, что из слободы велено никого не выпускать, Линский, оставив одного человека у ворот, разрешил остальным покемарить в караулке. Каково же было его удивление, когда среди ночи в его чуткий сон вторгся топот копыт и шум голосов. Скомандовав «тревога», Линский подхватил свой бердыш и выскочил наружу.
С его караульным препирался не кто-нибудь, а самолично Федор Романов. Но боец оказался не робкого десятка и на все требования Федьки открыть ворота твердо отвечал лишь одно: «Не велено». Выскочившие из караулки бойцы, взяв оружие на изготовку, заняли свои позиции у ворот, а князь Линский выступил вперед и обратился к неугомонному Федьке:
– Федор Никитович, государь, ворота велено держать постоянно закрытыми вашим батюшкой. И без его личного приказа пропустить я вас не могу.
– Есть такой приказ, – высокомерно бросил ему Федька. – Пропускай.
– Не могу, государь, – спокойно ответил Линский. – Пусть явится сюда и лично мне прикажет.
– Ты что, сдурел? – взбесился Федька. – Сейчас прикажу, и изрубят тебя в капусту!
Линский взялся за рожок, висевший на шнурке у него на шее, и поднес его к губам.
– Не успеете, государь, – предупредил он. – Как гудну, так здесь тотчас пятьдесят бойцов будет. Ступайте лучше за батюшкой.
В свете факелов, горевших у ворот, Линский видел, что за Федькиной спиной стоит карета, запряженная тройкой, а за каретой попарно стоят десять всадников. Сколько бойцов спустится со стены на его зов, он точно не знал, но упомянул пятьдесят, исходя из того, что за Федькиной спиной в наличии было десять клинков. Федька заскрежетал зубами, прошипел длинное ругательство в его адрес, развернулся и ушел в сторону дворца. Карета и сопровождающие ее всадники остались стоять на месте.
Князь Линский, крайне заинтригованный происходящим, приказав бойцам не оставлять позиции, взял в руки факел и пошел глянуть – кого же это черт принес на его голову. Всадники были одеты чудно – явно не по погоде. Вместо теплых кожухов на них кургузые кафтанчики, а на головах не меховые шапки, а накладные волосы с дурацкими, ничего не греющими треуголками. Поскольку с таким головным убором уши на морозе через полчаса отвалятся, поверх треуголок всадники обмотали головы еще и шарфами. Платье, в которое были обряжены всадники, судя по всему, нерусское. Так ходил по дворцу царский врач англичанин Линдсей. Но и тот, выходя на улицу, предпочитал русскую шубу.
Эти же, не успев еще за ворота выехать, уже замерзли. Хлопают себя по плечам, ерзают задом по седлу, встают в стременах… Это что же за иноземцы такие? Присмотрелся Линский повнимательнее. Ба!.. Так это же наши немцы! Зачем же они в платье иноземное вырядились? Никогда они его в слободе не носили!
– Эй, ребятки, вы куда направляетесь? – задал им вопрос Линский, но немцы сделали вид, что то ли ничего не поняли, то ли не услышали вопроса. Не хотят разговаривать – и не надо. Князь прошел к карете и, отодвинув полог, закрывающий оконце, заглянул в нее. Батюшки! Там, разряженный в дорогие одежды (но опять же в нерусские), сидел прекрасно знакомый Линскому Штаден. Был он обычным рядовым опричником и отличался от остальных своих соотечественников разве что возрастом. Было ему уже где-то около сорока годов, и в этой дорогой одежде выглядел он весьма важным господином. – Здорово, Штаден! Эка ты разоделся! Видать, клад нашел или… Ограбил купчину какого-нибудь? – Линский засмеялся. – Куда направляешься, Штаден?
В ответ Линский получил немецко-русскую смесь, состоящую из дертойфелей и всевозможных матерей. Линский опустил полог и пошел на свое место – к воротам. А через недолгое время к воротам подошли и Никита Романович с Федькой. Федька было вновь взялся орать, но Никита Романович, одернув его, приказал открыть ворота. Линский ворота открыл, пропустил ряженых немцев и следом за ними закрыл ворота. Никита Романович похвалил его за службу и, забрав с собой Федьку, ушел восвояси.
Но самым интересным в рассказе князя Линского оказался следующий загадочный факт. Уже через день Линский в слободе столкнулся со Штаденом нос к носу. И Штаден вновь был одет как обычный рядовой воин опричной дружины.
– Здорово, Штаден, – приветствовал немца князь. – Скоро же, однако, ты вернулся. И где твое замечательное богатое немецкое платье? Или опять нищета наступила? – И князь заржал от собственной весьма удачной, как ему показалось, шутки.
– Пошель к шерту, – ответствовал ему Штаден. – Я никуда не уезжать. Ты меня с кем-то путайт, турак!
Штаден развернулся и ушел, а князь Линский остался недоумевать; с чего бы это немцу отрицать очевидное. Тем более что оно, с точки зрения князя, столь невинно.
Эту-то историю князя Линского дон Альба и рассказал друзьям, не пропустив ни одной, даже самой мельчайшей детальки.
– Вот это да! – воскликнул Ероха. – Никита Романович сам же свой приказ и нарушил! Уж не Федька ли организовал покушение? А потом озаботился и отослал убийцу из слободы? А отец был вынужден прикрыть его?
– Федька, конечно, такую глупость сделать мог, – согласился с ним Валентин. – И оставшемуся в живых убийце помог бы спрятаться. И Никита Романович волей-неволей вынужден был бы прикрывать сынка. Родная кровь все-таки. Здесь ты, Ероха, прав. Не прав в другом. Чтобы выпустить убийцу из слободы, незачем им было целое скоморошье представление с переодеванием устраивать. Здесь что-то другое. Да и не скрывал бы Федька так долго убийцу с риском для себя. Он бы его уже самолично зарезал и бросил где-нибудь. Хоть бы и во дворце. Уж поверь мне, я этого гаденыша Федьку достаточно изучил. Этот немецкий выезд, скорее всего, как-то связан с Веттерманом. Ведь зачем-то же он в слободу приезжал и о чем-то с Никитой Романовичем беседовал. Просто в ту же ночь они этот выезд организовать не успели. Пришлось на следующую. Ради этого Никита Романович даже приказ свой вынужден был отменять и среди ночи к воротам ходить. Сразу видно, дело для него архиважное.
– А может, тебе к нему подкатиться, – предложил Ероха, – да попробовать вызнать все про этих ряженых немцев?
– Ни в коем случае! – одновременно воскликнули дон Альба и Сила.
– Через немцев надо действовать, – предложил дон Альба. – Я бы попробовал, но вы сами знаете, как они меня ненавидят. Ничего не получится.
– Линский назвал только одно имя – Штаден. Остальные то ли были там, то ли нет, бог весть. Вот со Штаденом и надо работать, – внес предложение Валентин. – Мне не с руки. Сразу все обратят внимание. Остаются Сила и Ероха. По-моему, ему просто надо предложить денег. Рублей тридцать… Немцы здесь в слободе ведь исключительно из-за денег находятся. Им на наши распри наплевать с высокой колокольни. Я так думаю, должно сработать. Ну мало будет тридцать – дать ему пятьдесят…
– Давайте-ка я попробую, – предложил Ероха. – Я с этим Штаденом пару раз пересекался, когда на выезды с опричными ездил.
И Ероха попробовал. Он улучил момент, когда Штаден оказался один, без своих дружков-соотечественников, подошел к нему и без всяких прелюдий просто спросил:
– Штаден, хочешь тридцать рублей?
– Та, – молниеносно последовал ответ. – Што я толшен штелайт?
– Ничего. Расскажи только, куда и зачем ездил в карете, наряженный, как важный господин.
– Сорок…
– Что сорок?
– Тавай сорок руплей – буду рассказывайт.
Ероха протянул ему заготовленный кошель с тридцатью рублями, отсчитал еще десять и ссыпал их в протянутую ладонь.
– Ну, рассказывай.
– А ты больше никому не рассказывайт?
Ероха стукнул себя кулаком в грудь.
– Могила!
Штаден в сопровождении ряженого эскорта, выехав ночью из слободы, направился в Москву. В Москве они нашли боярина Федорова-Челяднина, и, представившись послом от курфюрста Прусского, Штаден вручил ему письмо. Что было в том письме, Штаден не знает, но, выполняя инструкцию, полученную от Федьки Романова, он предложил Федорову-Челяднину подождать ответа на письмо курфюрста. Боярин же Челяднин, прочитав письмо, сказал, что ответа пока не будет. Ему необходимо подумать, с товарищами посоветоваться. Дело не такое уж простое и совсем не быстрое. Ответ-де он сам отправит, а господину послу незачем в Москве его дожидаться. Немцы отдохнули немного на одном из постоялых дворов да поехали обратно.
– Так это же явная подстава! – возмутился Валентин, услышав историю Штадена в Ерохином изложении. – Федоров-Челяднин – глава московского земства. Ему якобы прусское посольство привозит письмо от якобы прусского государя. А письмо это написано то ли Федькой, то ли Никитой Романовичем, а то ли самим пастором Веттерманом. Что может быть в этом письме?
– То, что опозорит уважаемого боярина в глазах царевича Ивана, – высказал свое предположение дон Альба.
– Я думаю, все гораздо хуже, – уверенно заявил Валентин. – Речь идет не об одном боярине, пусть даже высокопоставленном. Веттерману-Рыбасу надоело состояние равновесия, установившееся между земщиной и опричниной. И он решил подтолкнуть стороны к открытой войне. Но без одобрения Ивана пойти на такой шаг они не могут. А Иван сейчас решения начать войну с земщиной не одобрит. Вот они и решили осрамить не только Федорова-Челяднина, но и все московское боярство, обвинив его в чем-то весьма неблаговидном. Вот если бы тебе, Ероха, пришлось писать такое письмо, что бы ты в нем написал?
– Я бы от имени иноземного государя предложил военную помощь против опричнины, но с условием, чтобы земское боярство принесло мне или моему сыну присягу на верность. Ну, чтобы сына моего якобы на русский стол посадить, – нисколько не раздумывая, ответил Ероха. – Наличие такого письма у Федорова-Челяднина ославит не только его самого, но и все московское боярство.
– Вот-вот, – поддержал его Валентин. – А этот чертов Челяднин, вместо того чтобы сразу возмутиться, обругать немецкого посла и вернуть ему это мерзкое письмо, еще собирается думать и с товарищами советоваться. А тем временем опричные подготовятся и нагрянут к нему домой. И Ивану письмецо то предъявят: «Погляди, государь, земские против тебя предательство замыслили». Прекрасный повод для того, чтобы с московским боярством разобраться. А может быть, и не только с московским…
– А если все не так плохо? – выразил робкую надежду Сила. – Если в этом письме что-нибудь совсем другое написано, а?
– Нет, – уверенно возразил дон Альба. – Ероха прав. Может, текст в письме какой-то иной, но смысл он угадал верно. Это подлое письмо, каррамба!
– Черт! – Валентин с досады хлопнул кулаком по столу, за которым они сидели. – И не предупредишь этого старого дурака Челяднина о подставе! Как вырваться из слободы?
– Никак. Убежать можно, но это плохо. Для дальнейших наших дел плохо. Отправляй голубей в Ярославль, Михайла, – посоветовал дон Альба. – И будем надеяться, что они сумеют быстро предупредить боярина. Он должен лично явиться в слободу и привезти царевичу это подлое письмо с заверениями в преданности своей и всей московской земщины. А мы будем молиться, чтобы он успел раньше, чем опричные выступят в поход на Москву.
Три голубя со срочным донесением с интервалом в час были отправлены Прозорову, а Валентину с друзьями только и оставалось, что по совету дона Альбы молиться о том, чтобы под рукой у Прозорова оказались какие-нибудь чудесные гонцы-скороходы.
И такой гонец, судя по всему, в Ярославле сыскался, ибо через два дня на третий за Михайлой Митряевым прибежал посыльный из дворца – царь требовал к себе земского посланника.
Хоть Иван был и не в официальном царском наряде и принял Валентина не в тронной палате, сомнений в том, что это именно официальный прием, у Валентина никаких не осталось, как только он увидел собравшихся вместе Ивана, Никиту Романовича, Федьку, Басманова-старшего и Михайлу Черкасского.
– У ворот слободы остановился боярин Федоров-Челяднин, – начал Никита Романович, едва только Валентин переступил порог. – Чего он хочет?
Нельзя сказать, что эта новость не порадовала Валентина, но, не давая воли эмоциям, он умудрился состроить гримасу крайнего удивления.
– Федоров-Челяднин? Это который из Москвы? Понятия не имею. Могу лишь предположить, что как каждый честный слуга вашего величества, – здесь Валентин поклонился Ивану, – он лишь хочет засвидетельствовать вашему величеству свою личную преданность и преданность вверенного ему города и всех городских жителей – от первого боярина до последнего простого гражданина.
– Не мели чушь! – выкрикнул вдруг Федька. – Предатель он, этот твой Челяднин! Это всем известно.
С Федькиной стороны это был явный прокол. С чего бы это всем было известно, что Челяднин – предатель? Верно они с ребятами угадали содержание подставного письма, посланного Захарьиными. А Федька себя выдал с головой. Если и не он сам писал то письмо, то с содержанием его знаком великолепно. Валентин с трудом сдержал улыбку.
– Ваше величество, – вновь обратился он к Ивану, – так давайте выясним, с какой целью приехал боярин Федоров-Челяднин. А заодно – предатель он или нет. Примите его. Клянусь вам, если он окажется предателем, то вся земщина потребует его наказания. И я буду первым. А что ж заглазно о человеке судить?
Иван молчал, лишь бросая косые взгляды на дядьку и двоюродного братца.
– Так ты не имеешь никаких сведений от Челяднина? – осведомился Никита Романович.
– Откуда? – Валентин пожал плечами. – Слобода-то закрыта. Как бы я мог получить хоть какое-то известие?
– И зачем он с собой целое войско притащил, тоже не знаешь?
– Целое войско? – Вот это известие Валентина действительно удивило, и ему даже не пришлось кривляться, изображая удивление. Все само собой получилось.
– Да. Человек пятьсот, не меньше.
Валентину оставалось лишь всплеснуть руками. Старый напыщенный индюк этот Челяднин.
– Обычное дело. Просто человеку хочется показать, что он не сирота какой-нибудь, а представитель богатого, древнего рода.
– Это Федоров-то древнего? – вскинулся дотоле молчавший Басманов.
– Будет тебе… – оборвал его Никита Романович.
– Никита Романович, – сказал Валентин. – Да впустите вы его. Пусть челядь свою за стенами оставит, а сам въедет в слободу.
– Челяднин без челяди уже и не Челяднин вовсе, – сострил князь Черкасский.
– Ладно, Михайла, – сказал Никита Романович. – Иди. Примет царевич вашего Челяднина. Будь через час в тронной палате.
Валентину ничего больше не оставалось делать, как отправиться домой – переодеться к торжественному приему. Конечно, было бы неплохо перехватить Челяднина до царского приема и переброситься с ним десятком слов, но Валентин даже не стал заморачиваться на эту тему. Все одно опричные не дадут. Оставалось только надеяться, что боярин Челяднин тщательно подготовился к разговору и продумал линию своего поведения на приеме.
Прием был обставлен с чрезвычайной пышностью, будто принимает царь не собственного боярина, а посла иностранного государства. Триста опричных «рыцарей» выстроились вдоль стен тронной палаты. Иван в шапке Мономаха и бармах восседал на троне, держа в руках скипетр и державу. Никита Романович с Федькой стояли справа от трона, самыми ближними к нему. Валентину с друзьями досталось место хоть и в первом ряду, но весьма далеко от трона. Челяднин, ведомый под руки стражей, приблизился к трону и, поклонившись в пояс, приветствовал царевича, после чего протянул в его сторону свернутое рулончиком письмо. Стражник не успел еще протянуть к нему руку, как письмом уже завладел подскочивший к Челяднину Федька Романов.
– Великий государь, приехал я к тебе, чтобы показать полученное мною письмо, – начал Челяднин. – Доставил мне его человек, представившийся послом князя Прусского. Письмо, великий государь, подлое и изменническое. Увидишь сам, когда прочтешь. Я лишь скажу кратко, что князь Прусский сам изменник и московское боярство хочет склонить к измене. Передаю тебе это письмо и заверяю, что и я сам, и все московское боярство верны своей присяге и кроме тебя, государь, никого своим государем не признаем ни при каких обстоятельствах.
Иван метнул быстрый взгляд на Челяднина, затем на Федьку, держащего свернутое письмо в руке. Зато Федька не удержался, выкрикнув со своего места:
– Почему сразу не донес об измене? Зачем ждал неделю? Чего выгадывал?
Челяднин медленно повернул седую голову в Федькину сторону.
– А с чего ты взял, что я выжидал? Иль тебе известно, когда то письмо мне доставили?
Федька в очередной раз сел в лужу, и это поняли все, в том числе и Иван.
– Ну, князь Прусский бунтовщик известный, – влез в разговор Никита Романович, дабы хоть как-то замять Федькину промашку. – Немцы – они все бунтовщики. Вон земское войско уж сколько лет с ними ничего поделать не может…
Но старого боярина, видимо, не так легко было сбить со взятого им направления.
– Великий государь, – перебил он Никиту Романовича. – Прав он. – Челяднин кивнул на Федьку. – Я выжидал. И выжидал по одной причине. Я послал за теми немцами соглядатаев и ожидал, пока они вернутся. Пока мои люди проследили за немцами, пока вернулись… А немцы те странными какими-то оказались. Вместо того чтобы развернуться и ехать домой, они поехали сюда, в Александровскую слободу. И здесь их приняли и сразу же пустили, как своих, а не заставили выжидать, как меня. Так что ищи измену здесь, великий государь. Прощай, боле мне здесь делать нечего.
Челяднин развернулся и вышел, а в тронной палате повисла мертвая тишина. Никита Романович бросился к Ивану и принялся что-то шептать ему на ухо, но Иван не стал его слушать. Он поднялся на ноги и громко велел дядьке:
– Проводи его до ворот! И чтоб даже волос с его головы не упал!
Никита Романович, поджав хвост, как побитый пес, затрусил вслед за Челядниным. Валентину еще ни разу не доводилось видеть его в таком состоянии. Да, похоже, царевич Иван взрослеет и набирается сил. Валентин был доволен случившимся. Действительно ли Челяднин догадался проследить за немцами или это была ловкая ложь с его стороны – не суть важно. Главное, что получилось очень здорово! Ивану была наглядно продемонстрирована подлая сущность его родственничков – Романовых.

VIII

Шурик сегодня освободился рано. Утром, когда курьеры обычно получают заказ-наряды на день, он преподнес коробку конфет Ленке из канцелярии, ведающей распределением нарядов, и, похихикав с ней минут пять, ненароком поинтересовался, чем она занимается в субботу. Как следствие, все сегодняшние адреса оказались на одной ветке метро. И не просто на одной ветке, а все в пределах пяти станций. В результате он и в универ успел заскочить, и в больницу в приемные часы поспел.
С того момента, как они отвезли Нину Федоровну в эту больницу, прошло уже семь дней. Больница и вправду была приличной, да и положение Нины Федоровны оказалось не столь катастрофическим. У нее действительно был инсульт, но не обширный, можно даже сказать – микроинсульт. Утром следующего дня она пришла в себя. Руки-ноги ее двигались, но говорить она начала лишь через день. Через три дня она впервые поднялась с кровати. Все это время Галина Дмитриевна бывала в больнице ежедневно, а сегодня сюда добрался и Шурик. Дело в том, что ему надо было обязательно пообщаться с Ниной Федоровной без свидетелей. Главным образом, без бабкиного надзора. Ведь Нина Федоровна так и не назвала ему имени его второго соперника. А он и не собирался отказываться от своей любви. Он обязательно добьется благосклонной улыбки от такой пока недоступной Ирочки.
– Здрасьте, – вежливо поздоровался Шурик, заходя в палату после предварительного стука в дверь.
– Здравствуйте, здравствуйте, – вразнобой ответили ему находящиеся в палате. Кроме Нины Федоровны в ней лежали еще три женщины. У двух из них сейчас были посетители.
– Здравствуй, Шурик, – ответила ему Нина Федоровна. – Хорошо, что ты пришел. Как раз собиралась пойти погулять по отделению. Подожди меня в коридоре.
Шурик вышел из палаты, а вслед за ним вышла и Нина Федоровна. Она оперлась на его руку, и они неторопливо побрели по широкому, почти пустому больничному коридору.
– Нина Федоровна, – начал он, – скажите, вам удалось тогда увидеть того… Второго?
– Да, Шурик. Я даже знаю, как его зовут. Рыбас Юрий Анатольевич. Он возглавляет одну из правительственных структур. Но зачем тебе знать это?
Шурик некоторое время медлил с ответом, словно собираясь с духом.
– Вам с моей бабушкой, конечно, трудно понять меня, но я люблю Ирину так, что на все готов. И я буду за нее бороться с кем угодно. Мне все равно, министр он или олигарх! Я все равно отобью ее! Нина Федоровна, а вы потом, после больницы, поможете мне?.. Ну, чтоб она любила меня… Приворожить ее?
Элементарная логика в словах парня явно отсутствовала. То он собирается бороться за ее любовь, а то вдруг оказывается, что единственным методом борьбы является приворот. Но то, что Шурик не гигант мысли, Нина Федоровна почувствовала еще по его фотографии. С другой стороны, может, она просто отстала от жизни и мерит все меркой «времен очаковских»? Может быть, сегодня борьба за любовь подразумевает лишь такого рода методы, в том числе и приворот?
– Ну, как оказалось, что-то у меня получается. Может быть, получится и то, о чем ты просишь. Но… Ты уверен, что эта любовь нужна тебе и ей? У человека какая-никакая, а уже сложившаяся жизнь, сформировавшиеся отношения с людьми… А тут ты со своей любовью. Трах-бах, подите все вон! И люди вокруг нее такие серьезные, да и она сама уже кое-чего в жизни добилась. И тут объявляешься ты и виснешь со своей любовью у нее камнем на шее. Вряд ли это поспособствует ее дальнейшей карьере. А карьера для нее значит очень много. Ты осознаешь это?
Так далеко вперед Шурик никогда не заглядывал, отмахнулся он и сейчас от экзерсиса Нины Федоровны в области прикладной футурологии. Он просто любил Ирочку Маслову, и все тут. И влюблен он в нее не последние два-три месяца, как думает его бабка, а целых двенадцать лет. Дело в том, что Ирочка Маслова раньше жила в их дворе и училась в той же школе, что и Шурик. Только шестью классами старше. Как ни странно это звучит, но влюбился Шурик в нее, еще будучи в четвертом классе. Ирочка была девочкой яркой и пользовалась заслуженной популярностью у своих сверстников мужского пола, стайкой околачивающихся у ее подъезда. Кому-то из них Ирочка дарила больше своего внимания, кому-то меньше, но надежды не терял никто. Шурик же с завистью поглядывал на этих счастливцев-старшеклассников, ощущая себя щенком, которого в силу его возраста взрослые кобели гонят прочь от собачьей свадьбы.
Когда же Ирочка окончила школу и поступила в университет, мальчишеская стайка у ее подъезда исчезла. Теперь кавалеры у нее были посолиднее и подвозили ее на собственных автомобилях к самому подъезду. А Шурик продолжал наблюдать за Ирочкой со стороны, мучаясь ревностью и ожидая того момента, когда он наконец-то станет взрослым и сможет подойти к своей возлюбленной, не опасаясь быть осмеянным. А потом семья Ирочки переехала на другую квартиру, и Шурик потерял след своей любимой.
Прошли годы, и Шурик, если по правде, подзабыл о своей детской любви-мечте. Но стоило ему, устроившись на новое место работы, увидеть гендиректора своей конторы, как он тут же узнал в этой роскошной деловой женщине свою детскую любовь – Ирочку Маслову. И вновь вспыхнул факел страстной любви в груди у Шурика. И вновь он не мог подойти к объекту своего обожания. Но уже не из-за разницы в возрасте, а из-за пропасти в социальном положении. Но Шурик не отчаивался. Он верил, что новая встреча с Ирочкой Масловой не могла быть простой случайностью. Когда же у бабы Гали обнаружилась такая замечательная подруга с экстрасенсорными способностями, он окончательно поверил, что нынешняя встреча с его детской мечтой произошла не иначе как по соизволению высших сил.
Шурик легкомысленно пожал плечами.
– Там будет видно. Главное, чтобы она полюбила меня так же, как я ее.
– Но ее нынешние мужчины… Думаешь, они посмотрят на это сквозь пальцы? Министры как-никак… Не боишься, что они тебя… Гм, гм… В порошок сотрут?
Это соображение как-то не приходило Шурику в голову. Наверное, потому, что он сам хотел стереть в порошок своих соперников. Правда, как ему это удастся, он еще не придумал. А тут эта въедливая тетка со своими вопросами…
– Да я сам их в порошок… – уверенно заявил Шурик. – Вы, главное, сделайте так, чтобы Ирочка меня заметила и полюбила. Остальное непринципиально.
Говорят, детей обманывать нехорошо. Непедагогично это. А Шурик был сущим ребенком. Но, несмотря на это, Нина Федоровна твердо вознамерилась обмануть его. Да что там вознамерилась! Обещая приворожить Ирочку, она уже обманывала его, ибо знала, что будет теперь избегать этой девицы, по крайней мере до тех пор, пока не окажется рядом с Лобовым. Удара, полученного от Рыбаса, Нине Федоровне хватило, чтобы потерять интерес ко всякого рода экспериментам. У Масловой весьма тесный контакт с Рыбасом, и теперь, после того как к нему пробовали подобраться через нее, он наверняка выстроил вокруг своей подружки мощнейшую ментальную защиту.
Но в сложившейся ситуации с этой невесть откуда взявшейся слежкой Шурик был ей просто необходим. Во-первых, это был совсем свежий контакт, никак не связанный с ее прошлым, во-вторых, он был молод и, следовательно, годился на роль связного больше, чем та же Галина. Нина Федоровна собиралась, выйдя из больницы, денек-другой перекантоваться у Галины Дмитриевны, осмотреться, провериться – нет ли за ней слежки и здесь, в Мытищах. А если таковой не обнаружится, сообщить Лобову о московской слежке и дождаться от него ответа. После этого она вернется домой и будет ждать, когда проявятся неведомые пока противники. Вот здесь-то ей и может понадобиться Шурик. Надо только заранее соответствующим образом подготовить парня.
– Хорошо, – согласилась с Шуриком Нина Федоровна. – Попробуем тебе помочь. Дай только мне выйти отсюда. Но… Я бы на твоем месте все-таки предпочла не ссориться с этими министрами-капиталистами.
– Хм… – скептически хмыкнул Шурик. – К счастью, я сам нахожусь на своем месте.
Минут десять он еще погулял с Ниной Федоровной по больничному коридору, отвел ее в палату, после чего отправился по своим делам. Результатами своего визита в больницу Шурик был доволен. Обещание магической помощи в его непростом любовном вопросе им получено, к тому же он узнал и имя своего второго соперника. «Хотя зачем мне его имя, если я ничего не собираюсь против него предпринимать? – подумал Шурик. – А правильно ли это? Тут такая тема… Мужики они, похоже, действительно крутые. Министры… А ну как наедут на меня? Может, отказаться от Ирочки? Ну уж нет! Надо сделать так, чтобы они сами от нее отказались!»
Придя путем столь сложных логических умозаключений к этой глубокой мысли, Шурик понял, как ему надо действовать. Домой сегодня он вернется попозже, а пока заскочит к своему старому приятелю по прозвищу Луза.
– Привет, Луза, – поздоровался Шурик, когда приятель открыл ему дверь. – Я к тебе ненадолго. Дело есть.
– Здорово, Пуд, проходи, – ответил тот, пропуская Шурика внутрь.
Луза, в миру также известный как Жека Лузянский, был программистом, для получения официального статуса числящимся на должности сисадмина в какой-то крупной полугосударственной конторе. Но это была лишь надводная, видимая всем часть его жизни. Бо́льшая же часть, по крайней мере более значимая для него самого, скрывалась под непроницаемой толщей темных вод, ибо был он не просто сисадмином и программистом, но и компьютерным гением и хакером одновременно. Вот к нему-то и решил обратиться за помощью Шурик Пудовалов.
Луза провел Шурика в комнату и, указав рукой на одиноко стоящий табурет, сам плюхнулся в кресло на колесиках, стоящее перед включенным компьютером.
– Ну, какие проблемы, Пуд?
– Слышь, Луза… Тут такая тема… Короче, я люблю одну девчонку, а возле нее два перца отираются. Как бы их того… Отвадить от нее.
Луза хохотнул.
– Чего-то ты не по адресу обратился, Пуд. Ты, случаем, не перепутал меня с братьями Емельяненко? Или Кличко?
– Да нет же, Луза… Не гони. Все по адресу. Эти перцы старые уже. Им по сорок, а может быть, даже и по пятьдесят. У них точняк семьи есть. Жены, дети… А они с моей девчонкой шарятся. Я вот что придумал – надо стукнуть их женам про шашни на стороне. Потому к тебе и обратился. Кто лучше тебя сможет разыскать человека и его контакты?
Луза скептически хмыкнул.
– Думаешь, сработает?
– А то!.. – убежденно заявил Шурик.
– Ладно. Давай координаты девчонки, перцев… Посмотрю, чем можно тебе помочь.
– Маслова Ирина Борисовна.
– Кто такая? Кем работает? Где? – Луза открыл новый вордовский файл и вписал туда имя Шуриковой возлюбленной.
– Гендиректор «Военспецсервиса». То ли ОАО, то ли ЗАО… Не помню.
– Крутую девчонку цепанул, Пуд.
– Ну… Спрашиваешь!
Услышав, где работает Шурикова подружка, Луза оторвал взгляд от монитора и внимательно поглядел на Шурика. Он еще не выслушал до конца своего приятеля, еще не знал, как и каким образом он использует информацию, которую ему собрался вывалить Шурик, но он каким-то шестым чувством уже почувствовал, что Шурика в этот вечер ему послало само Провидение. Ведь Луза был не только программистом и сисадмином, не только компьютерным гением и хакером, он был еще одним из тех, кого с легкой руки одного высокопоставленного чиновника именовали теперь «бандерлогами» и «сетевыми хомячками». И в рамках своего «бандерложества» он работал на одного популярного в Сети блогера, прославившегося публикацией материалов о коррупции чиновников.
Как раз сейчас Луза корпел над заданием по министерству обороны, где началась массовая распродажа госсобственности. И в тех материалах, что ему удалось нарыть, не последнюю роль играл тот самый «Военспецсервис».
– Ладно, – переведя дыхание, сказал Луза. – Диктуй имена перцев.
– Тузов Леонид Семенович.
Луза хватанул воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.
– Так это ж министр обороны!..
– Ну… – спокойно подтвердил Шурик. – Он самый.
Недаром Луза чувствовал, что вот она, удача, где-то рядом.
– Слушай, Пуд, а ты в этой же конторе работаешь?
– Ну… Курьером.
– Курьером?
– Ну…
– Слушай, Пуд, я помогу тебе отцепить от девчонки этого Тузова, но…
– Подожди, подожди, есть же еще и второй!
– О’кей… Как его там?
– Рыбас Юрий Анатольевич.
Луза вбил продиктованное ему имя в строку поисковика.
– Елки!.. – воскликнул он. – И этот тоже не хрен с горы! Заместитель главы федеральной службы стратегических резервов! Ну ты даешь, Пуд! С двумя такими крутыми перцами схлестнулся!
– Ну… О чем и речь. Сможешь помочь?
– Не вопрос, Пуд. Но…
– Что но?
– Сам понимаешь, непростое дело. Перцы-то не с помойки… Времени много уйдет – постараться придется. Кое-чего стоить будет.
– Сколько? Я не миллионер, но ради любви…
– Я не о бабках.
– А о чем?
– Слушай, Пуд… Ты же курьер… А не мог бы ты, скажем, умудриться снимать копии хотя бы с тех писем, которые доставляешь?
Шурик слегка задумался, вспомнил Ленку из канцелярии и уверенно заявил:
– Легко. И не только со своих.
У Лузы вновь перехватило дыхание от волнения. Когда спазм наконец отпустил его горло, он прошептал:
– Ну, Пуд… Я тебе обещаю, мы этого Тузова сковырнем, как прыщ засохший!
– Постой, постой, Луза… Почему только Тузова? А как же второй?
– Ну и второго до кучи, – великодушно пообещал Луза.

Голова у подполковника Голикова сегодня гудела, как большой казан для плова, по краю которого колотит поварешкой какой-то негодяй. После автокатастрофы, в которой Голикову удалось чудом выжить, голова у него временами побаливала, но сегодня был явно не тот случай. Сегодня голова у подполковника болела не из-за травмы. Просто сегодня исполнилась ровно неделя с того дня, как эти обормоты из наружки упустили эту чертову бабу, работавшую с Ракитиным.
Вообще-то из всех наводок и задач, полученных от Рыбаса, эта оказалась наиболее перспективной. С картой электромагнитных полей получилась самая настоящая тягомотина. Вялотекущая. Чтобы выполнять такие задания, надо иметь штат не шесть человек, а шесть тысяч. Конечно, у восемьдесят первого отдела колоссальные полномочия, как и говорил Рыбас. Его начальник может требовать подкреплений и в центральном аппарате, и в территориальных подразделениях. Это истинная правда. Только не вся правда. Это где-нибудь в Германии, может быть, можно ставить знак равенства между понятиями «потребовать» и «получить». А у нас это совсем не так. Нет, никто Голикову конечно же и не смеет отказывать, когда он просит людей. Просто здесь чуть-чуть потянут и там чуть-чуть. Да и сами исполнители не очень-то из шкуры вон лезут, стараясь выполнить «чужое» задание. Прикомандированные – они и есть прикомандированные. Так что рассчитывать все-таки лучше на оперативное мастерство и интеллект, чем на массовость. То есть на своих. А своих-то после гибели Стрельченко в автокатастрофе осталось, не считая самого Виталия, лишь четверо. Но это все серьезные, проверенные люди. Голиков был уверен, что, веди они наблюдение своими силами, без привлечения наружки, не упустили бы ту бывшую ракитинскую сотрудницу.
Теперь же, чтобы исправить провал наружников, его людям приходится прочесывать частым гребнем всю Москву – больницы, морги, выезжать на все подходящие трупы… То есть опять заниматься несвойственной им работой. И все из-за ошибки «привлеченных». Так что уж лучше рассчитывать на свои небольшие силы. Особенно в критических, особо ответственных местах. А дело по ракитинскому отделу было весьма ответственным.
Стоило Голикову заняться им, как тут же захотелось воскликнуть: «Горячо!» Чего только стоило одно нежелание руководства СВР предоставлять Голикову какие бы то ни было материалы по этому делу. Вмешательства директора ФСБ оказалось недостаточно, пришлось обращаться за помощью к самому Рыбасу.
Материалы Голикову в конце концов предоставили, но ценным в них оказался лишь список личного состава. Материалы же о сути проводившихся работ были весьма отрывочны, разрозненны и не давали никакого понятия о том, чем в действительности занимался отдел. Так, эксперименты, мелочовка всякая, больше похожая на цирковые фокусы, но никак не на оперативную работу. То ли до серьезной работы отдел так и не добрался, то ли документация о серьезных делах была уничтожена.
А вот список личного состава – это было серьезно. Кадровых сотрудников в отделе было двое – Ракитин и Лобов. Лобов появился в отделе в девяносто девятом, в две тысячи втором уволился в запас, а в две тысячи третьем отдел был расформирован. Работы по этому направлению, как неперспективному, были прекращены. С Ракитиным Голикову было все ясно – ведь финальную точку в его судьбе Виталию довелось поставить лично. Следы же Лобова затерялись в безбрежном море запутанной и неорганизованной штатской жизни. Или же он сам постарался их запутать. С этим еще предстояло разбираться.
А вот вольнонаемных за все время работы отдела прошло через него около трех десятков. И все они были людьми с неординарными способностями, так называемые экстрасенсы. Но… Что интересно – с девяносто седьмого года в отделе остаются лишь четыре человека, включая и Ракитина. В девяносто девятом к ним присоединился тогда еще майор Лобов. Один из этих четверых – врач по профессии. Соловейчик Илья Аронович. Он уже в две тысячи третьем был пенсионного возраста. В десятом скончался от инсульта. Ни к чему не подкопаешься, смерть его выглядит вполне естественно. С Ракитиным все понятно. Лобов после увольнения исчез. Еще один вольнонаемный, Иванов Геннадий Александрович выбыл из списка в две тысячи втором году. Тогда же, в две тысячи втором, Ракитин и Лобов получают очередные звания. А также Ракитин, Лобов и Иванов награждаются правительственными наградами. Секретным указом, причем Иванов – посмертно.
Уже в который раз, пролистывая дело сначала до конца и наоборот, Виталий Голиков в этом месте замирает и делает стойку, как хороший охотничий пес. Похоже, здесь-то и зарыта собака… Ведь не награждают у нас почем зря секретными указами, ох не награждают… Тем более каких-то там безвестных вольнонаемных. И уж точно не за эксперименты и перемещения карандаша по столу с помощью какой-то неведомой силы. Ребята явно занимались чем-то серьезным. И не просто занимались, но и добились, судя по наградам, серьезного результата.
«Эх, маловато материальчика», – мысленно вздыхает подполковник Голиков. Вся надежда у него сейчас на Кузьмину Нину Федоровну. Ведь она пришла в отдел вскоре после его организации и проработала в нем до самого расформирования. Допросы прочих сотрудников, работавших в отделе до одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года, не принесли ничего интересного. Нину Федоровну Голиков оставил на закуску, решив предварительно пощупать ее связи с помощью «наружки». Чем черт не шутит – а вдруг вывела бы на исчезнувшего Лобова? Но результат получился прямо противоположным ожидаемому – чертова бабка, почуяв слежку, всполошилась и исчезла.
– Разреши, Виталий Иванович? – широко улыбаясь, в кабинет заглядывал один из его подчиненных.
– Заходи, Петр Васильевич. Садись.
Еще не успев опустить свой зад на стул, подчиненный нетерпеливо выпалил:
– Я нашел ее, Виталий Иванович. Она в Мытищах, в Третьей горбольнице, в семнадцатом отделении. Микроинсульт у нее. Через пару-тройку дней выпишут.
– Ты необходимые меры принял?
– Так точно. В отделении постоянно дежурит мой человек, трое еще внизу, на улице, на подстраховке. Не упустим теперь, не беспокойся.
В этот момент в свинцово-облачной пелене, плотно закрывавшей московское небо, вдруг образовалась прореха, и сквозь нее брызнул солнечный луч, угодивший прямо в глаза подполковнику Голикову, заставив его сощуриться. Виталий довольно улыбнулся. Кажется, жизнь начинала налаживаться.

IX

Возвращаясь с приема домой, Валентин уже думал не о царевиче Иване и перспективах опричного движения, а совсем о другом аспекте их существования в таком небольшом и закрытом пространстве, как Александровская слобода. Ведь случись что – и из слободы никак не выбраться. И это наглядно показали события последней недели. Если ворота закрыты и объявлен строгий режим охраны стен, то слобода тут же превращается для них в тюрьму. Домыслы дона Альбы о возможности силовым способом взобраться на стену, чтобы потом спуститься с нее по веревке, домыслами и остаются. Кто-то один, может, и пробьется, а остальные полягут на стене или под ней. Подкуп? Хорошая вещь и главное – действенная. Но при строгом режиме не работающая. А готовым надо быть ко всему – Рыбас, похоже, не оставит своих попыток взбаламутить слишком спокойную обстановку. «Вот на решение этой задачи надо и сориентировать мастеровых! – подумал Валентин, уже подходя к дому. – Может, подземный ход под стеной прорыть? Или катапульту для переброски через стену построить?»
Валентин представил кувыркающуюся в воздухе Василису вместе с доном Альбой и расхохотался. Когда стучался в калитку, он уже знал, что им нужно. Воздушный шар! Валентин, конечно, не технарь, но объяснить идею мужикам сможет. А те уж подхватят. Ребята они головастые и рукастые.
В принципе так и оказалось. Даже еще лучше. Идея воздушного шара увлекла не только мастеровых, но и остальных членов команды. Даже Василиса загорелась как можно быстрее начать шить и клеить оболочку для шара. Для изготовления шара очень многое нужно было закупить, но кое-что можно было начинать делать прямо сейчас. Валентин лишь на пальцах показал, что такое горелка для воспламенения масляно-воздушной смеси, как мысль у мастеровых тут же заработала, претворяясь в различные схемы. Предстояло все это опробовать, чтобы выбрать наиболее оптимальный вариант. А поскольку шар на земле необходимо было наполнить горячим воздухом без использования горелки, то предстояло сложить во дворе соответствующую печь с мехами и системой воздуховодов.
Увлекшись идеей постройки невиданной доселе воздушной повозки, которая позволит им не просто покинуть в любой момент Александровскую слободу, но и лететь по небу, как птица, настолько увлекла друзей, что за составлением проекта этого аппарата они провели не только остаток дня, но и значительную часть ночи. А в результате появилась на свет бумага, которую еще нельзя было назвать проектом, но уже в полной мере можно именовать спецификацией необходимых материалов и работ, которые предстояло проделать для постройки воздушного шара.
Утром же, направляясь во дворец, они увидели, как в открытые ворота слободы въезжает несколько возов и вливается тоненькая струйка торговцев-офеней с большими коробами за спиной. Силка не поленился и даже сбегал к воротам – поговорить с охраной. Оказалось, что сегодня утром охрана получила приказ Никиты Романовича о снятии режима «закрытых ворот». А первым, кто выехал сегодня из слободы, едва только начало светать, был Федька Романов в сопровождении дьяка Висковатого и казначея Фуникова. Сопровождала их полусотня опричников.
– И что бы это все могло значить? – поинтересовался Валентин у друзей, глядя, как на площади офени разворачивают свои короба, готовясь к торговле.
– Расследование закончено, преступник пойман. Наверное, – предположил Ероха.
– Дай-то бог, – вздохнул Сила. – Но что-то мне в это не верится. Сходи, Минь, к Никите Романовичу, поговори с ним.
– Меня сейчас больше не расследование интересует. Что расследование… Ну попробовали поискать, не получилось. Вот и плюнули. Не век же за закрытыми воротами сидеть. Вон… – Валентин указал на дальнее крыло дворца, за которое сейчас сворачивали возы. – И продукты небось были на исходе. Запас необходимо пополнить. Видите, на кухню повезли. Меня другое интересует. Куда Федька направился? Как думаешь, дон Альба?
– Гм… – Дон Альба принялся теребить свой ус. – Если бы он поехал только с полусотней опричников, я бы решил, что он хочет устроить очередное безобразие, чтобы исправить себе настроение, изрядно подпорченное вчера. Но Фуников и Висковатый люди серьезные. В мелких безобразиях они участвовать не будут. Значит, дело тоже серьезное.
– Вот и я о том же… Задание, полученное от Веттермана, они вчера окончательно провалили. Может, поехали к нему за новыми указаниями?
– Чтобы за указаниями съездить, можно было одного Федьку отправить, – резонно заметил Ероха. – Для этого Фуников с Висковатым не нужны.
– Ладно… Пойдем во дворец. Там видно будет.
Но во дворце виднее и понятнее ничего не стало. Пришедшие на службу «рыцари», разбившись на группки, слонялись по дворцу, ожидая хоть каких-то начальственных распоряжений на текущий день. Но царевич Иван так и не вышел сегодня из своих покоев. Шептались, что молится он и вряд ли сегодня покинет свою домашнюю часовню. Никита Романович, как говорили, во дворце, но тоже сегодня не выходил из личных покоев. Басманов-старший и князь Черкасский только показались – и были таковы. Да и остальные из тех, кто мог бы указать людям, чем им сегодня заняться, не торопились этого делать. Похоже, после вчерашнего приема во дворце наступило определенное безвременье, во время которого переосмысливаются некие базовые принципы существования и функционирования механизма под названием «царский двор».
Потихоньку собравшиеся, сообразив, что на сегодня, похоже, никаких указаний не будет, стали группами и поодиночке покидать дворец. Валентин попробовал сунуться к Никите Романовичу, но охрана у дверей сказала ему, что царский дядька велел сегодня никого к нему не пускать. На нет, как говорится, и суда нет. А поскольку во дворце, судя по всему, делать им больше было нечего, решено было всем вернуться домой. За исключением Ерохи. Он вызвался заскочить на кухню – поболтать со своими приятелями Молявой и Бровиком. Бывает, что прислуга о происходящем знает не меньше, а то и больше господ. Валентин же хотел побыстрей потолковать с Василисой, с которой они сегодня еще не виделись. Может, у нее есть для них какие-нибудь важные новости.
И Валентин не ошибся. Василисе было о чем ему сегодня поведать. Царевич всю ночь провел в тревожном полузабытье, постоянно ворочаясь в постели и частенько вскрикивая и просыпаясь от собственных криков. Он то ругался и угрожал кому-то смертью и всевозможными карами, то плакал во сне и просил пощады и прощения. А раз, вскочив с кровати, но так до конца и не проснувшись, бухнулся на колени перед иконой Спасителя и принялся молиться заплетающимся языком. Василиса поначалу даже не поняла, что это он во сне молится. Лишь когда он, хлопнувшись лбом об пол, перестал бормотать и тихонечко засвистел носом, сообразила, что царевич спит. Подняла и, с трудом дотащив до постели, уложила его. После этого он заснул уже спокойно. Проснулся же сегодня раньше обычного и, сказав лишь: «Ты иди, Василиса, я сегодня буду молиться», – босой, в одной рубахе прошлепал в домашнюю молельню. Зато перед сном царевич был более разговорчив.
Был он взвинчен, раздражен и испуган. Когда Василиса раздевала его, он все порывался вскочить с постели и куда-то бежать, все время приговаривая:
– Все врут, Василисушка, все врут… Никому нельзя верить, никому… Все от меня чего-то хотят, все куда-то тянут…
Раздев царевича, Василиса присела рядом с ним на постель и, пытаясь успокоить его, прибегла к многократно испытанному всеми женщинами мира безотказному материнскому средству – прижала его голову к своей пышной груди. Второй же рукой она гладила его по спине, ласково шепча:
– Все пройдет, Ванюша, все образуется, вот увидишь…
Царевич расплакался и, моча слезами ее сорочку, перемежая слова со всхлипами, принялся рассказывать:
– Дядька говорит, что бояре хотят моей смерти. Что, мол, те убийцы, убившие случайно Юльку-танцорку, присланы были боярином Челядниным по мою душу. Они прятались по дороге в мою спальню, а Юлька с Михайлой и Петькой Басмановым на них случайно наткнулись. Челяднин, говорит, с московским боярством хотят другого царя на престол возвести, а я им мешаю… Сегодня тот Челяднин здесь был. Брат Федька сразу сказал: «Давай башку ему срубим. Он смерти твоей желает». А он письмо привез… Предательское. Федька не хотел мне его давать, но я взял. Оно Федькиной рукой писано. Я ему стал на это пенять, а они с дядькой говорят, что доподлинно знают, будто Челяднин изменник. Потому и письмо написали, чтоб он проявил себя. Но он хитер оказался и задумку дядькину разгадал, и даже попытался дядьку передо мной оговорить. На самом же деле он умыслил мое убийство и вскоре вновь подошлет ко мне убийц. Кому верить, Василисушка, как мне быть?
– Ты сердце свое слушай, Ванюша, – продолжая ласково поглаживать царевича, прошептала Василиса. – Сердце подскажет. И молись, молись усердно, вот правда-то сердцем и почувствуется. А хочешь, я Михайле скажу, чтобы завтра к тебе пришел? С ним и поговоришь. Михайла – он добрый и тебе только добра желает. А, Ванюша?
– Не знаю, Василисушка, ничего не знаю. Только тебе верю. Одна ты меня любишь… – Царевич в очередной раз всхлипнул и, похоже, уже успокоившись, спросил: – А пойдешь за меня замуж, а, Василиса?
Она негромко рассмеялась.
– Да где же такое видано, Ванюша? Простолюдинку в царицы… Да и… Вдова я. У меня детей двое. Сыну почти столько же, как тебе… Думаю, что тогда уж точно убийц и на меня, и на тебя нашлют.
Иван оторвал голову от ее груди и смотрел ей теперь прямо в глаза.
– А что?.. Давай, а… Будет у нас царица Василиса Мелентьевна. Мы с тобой враз порядок наведем.
Она легонечко нажала рукой на его голову и, вновь прижав ее к груди, стала раскачиваться из стороны в сторону, будто качая младенца.
– Спи, Ванюша, спи. Есть у тебя уже сговоренная царица. Годик пройдет, и женишься на ней. А за ней род стоит богатый и древний. Все, как псы сторожевые, за тебя стоять будут. Спи, царевич, не горюй…
И она в четверть голоса запела колыбельную. Иван сразу же успокоился, громко засопел, руки его, обвивавшие ее талию, ослабли и разжались. Царевич заснул.
– М-да-а… – только и вымолвил Валентин, выслушав Василису.
– Ну и сволочь же этот Никита Романович! – возмутился Силка.
– А сынок у него!.. – воскликнул дон Альба. – Каррамба! Помесь шакала и ехидны!
– М-да-а… – вновь повторил Валентин и покачал головой. – Чувствую, заваривается здесь такое… Василиса, Юлька наша уже отдала свою жизнь… Ты выполнила наш договор. Уезжай домой. Прямо сейчас, благо ворота открыты и разрешения ни у кого спрашивать не нужно. Деньги можешь хоть здесь получить, хоть в Ярославле по моей записке. Сила тебя проводит до дома.
– А я чего?.. Мне-то зачем в Ярославль? – воспротивился Силка.
– Василису проводишь. Негоже ей одной ехать. Да и Ксанку навестишь. А в Ярославле закупишь все необходимое для шара и сюда вернешься.
Поняв, что его не гонят прочь, пытаясь спрятать от опасности, а лишь посылают по делу, Силка сразу смирил свое негодование, но тут вдруг воспротивилась Василиса.
– Знаешь что, Михайла… Не поеду я. Жалко мне, конечно, моих деток, но и Ивана жаль. Считай, твое дело стало уже и моим. Я с вами до конца буду.
Силка ехидно захихикал.
– Ишь, чего захотел… Домой ее отправить… Ее только что в царицы позвали, а ты…
Но с Василисой подобные шуточки не проходили. Она тут же, совсем по-матерински, закатила Силке затрещину, прервав таким радикальным способом приступ смешливости, овладевший им.
– Дурак… Думай, что говоришь!
– Чего драться-то… – Силка почесал затылок. – Шуток не понимает…
– Давай-ка, Михайла, сделаем так. Я останусь и дело свое буду исполнять по-прежнему. А чтобы с нами по дороге из дому до царевой спальни и обратно ничего не приключилось, пусть кто-нибудь из вас меня с девками сопровождает. Вот Иван хотя бы.
Валентин даже сразу не понял, кого она имеет в виду. Настолько все они привыкли величать испанца исключительно доном Альбой, что и имя его крестное позабыли. А ведь точно, его зовут Иваном, именно Иваном, а не Хуаном.
– Почему бы и нет. Я не возражаю, – дал свое согласие испанский кабальеро.
Он так старался казаться незаинтересованным в обсуждаемом вопросе, что Валентин не мог этого не заметить. «Ого, эти двое, похоже, уже протоптали тропинку друг другу навстречу, – сообразил он. – Тем лучше. Крепче будет наша команда». Но удивительным было не это, а то, что Валентин этого раньше не замечал.
– Раз не возражаешь, так тому и быть, – сказал он. – Силка, значит, тебе придется ехать одному. Зайдем сейчас к мастерам, возьмем перечень необходимого – и дуй в Ярославль.
– Прямо сейчас?
– Нет, давай дождемся, пока ворота закроют и придется идти к Никите Романовичу на поклон.
Но «прямо сейчас» вылилось примерно в двухчасовые сборы, тем более что с Силкой решил ехать и один из мастеровых. Третьяк заявил, что, кроме него, никто не сможет подобрать «правильной» веревки, чтоб и тонка была, и легка, и груза много выдерживала. Никаких оснований не доверять его мнению у Валентина не было, потому и отпустил его вместе с Силой.
Ероха же что-то задерживался. Валентин уже собрался от нечего делать тоже завалиться на царскую кухню, в гости к Моляве, когда Ероха наконец-то вернулся домой. На физиономии его светилась столь довольная улыбка, что Валентин даже подумал: «Ероха еще одного рыбасоида выявил». Именно так он улыбался, когда раскрыл Бровика. Но, как оказалось, ни о каких рыбасоидах он в данный момент времени и не думал даже. Более того, на кухне вместе с Бровиком и Молявой он и провел-то четверть часа, не более. Как только Молява упомянул, что, по его сведениям, Федор Романов, а вместе с ним и Фуников с Висковатым уехали не менее чем на два дня, у Ерохи в голове как будто щелкнуло что-то. «Фуников уехал… Фуников уехал на два дня…» – загремели барабаны в его молодой, бесшабашной башке. Это значило… Это кое-что значило. Ероха наскоро попрощался с поварами и побежал на вторую слободскую улицу, где располагался дом казначея.
Там он прогуливался из конца в конец улицы до тех пор, пока наконец не был, видимо, замечен некой молодой особой. Ероха даже не мог сказать, долго ли ему пришлось гулять эдаким вот образом. Сердце его то и дело ухало куда-то вниз, в голове гремели боевые барабаны, и время для него остановилось. Он лишь запомнил, что в один прекрасный момент с крыльца фуниковского дома на улицу сбежала Весна и спорой, деловой походкой направилась в сторону площади. Ероха двинулся туда же, потихоньку сокращая разрыв между ним и Веснушкой. На площади она стала обходить импровизированные прилавки торговцев, разглядывая привезенный ими товар. Вот тут-то ее и настиг Ероха.
Нельзя сказать, чтобы на площади у лотков толпился народ, однако и малолюдной ее было назвать нельзя. Как бы то ни было, никто не обратил внимания на Ероху, подошедшего к лотку со всякой галантерейной всячиной, в которой копалась какая-то девица. «Сегодня, как стемнеет, приходите оба», – шепнула она ему.
Слава богу, что зимой темнеет рано. Только отобедали, а за окном уже темень такая, что приходится зажигать фонари. Ероха так торопился, что только копытом землю не рыл, как норовистый молодой жеребец. «Эх, молодо-зелено, – глядя на него, думал Валентин. – Похоже, парень по уши втрескался в эту свою Веснушку». Про себя он не мог сказать ничего подобного. Давно прошли те времена, когда Валентин влюблялся в каждую свою женщину. Нет, несомненно, Марфа Вяземская-Фуникова была чудо как хороша. И секс с ней был не просто добротным, качественным сексом. Это было нечто большее. Уж в чем, в чем, но в этом Валентин знал толк. Таких, как Марфа, дай бог, и встретишь только одну-две за всю жизнь. Потому свидания с нею Валентин тоже ждал с некоторым волнением. Но ни о каких там чувствах и речи быть не могло. Валентин же не сосунок вроде Ерохи.
Сегодняшнее свидание отличалось от предыдущего примерно так же, как добрый ужин, приготовленный умелым поваром, отличается от перекуса всухомятку на коротком привале во время похода. Началось с того, что заботливая хозяйка препроводила своих гостей прямо в баню. Ероха поначалу жался, все никак не решаясь до конца раздеться, чем вызвал заливистый смех хозяйки и ее служанки, а потом, взобравшись на самый верхний полок, все косил налитым кровью глазом на соблазнительную пышнотелую Весну, охаживавшую его дубовым веником. В сторону же хозяйки он и глянуть не решался.
Валентин, вкусив все возможные банные удовольствия, еще и наплавался, и нанырялся вдоволь в огромной холодной купели. Добротной оказалась казначеева купель – глубиной поболе двух, в ширину – три, а в длину – и все шесть метров. Марфа плавала как русалка, ничуть не уступая Валентину, чем немало удивила его, выросшего на берегу моря. Право слово, эта женщина нравилась ему все больше и больше. Если так пойдет и дальше, то он, пожалуй, самым серьезным образом подумает: а не влюбиться ли в нее?
– Где ты так плавать научилась? – спросил закутанный в простыню, как в тогу, Валентин, потягивавший небольшими глотками горячий сбитень из большой глиняной кружки.
– Нигде не училась. Просто умею, и все тут. Я все умею делать лучше других. Я ведь ведьма. Неужто ни от кого еще не слышал? – И засмеялась. Голос ее звучал как журчание весеннего ручейка, смех – как звон серебряного колокольчика. И сама она – чистый ангел небесный. Согласитесь, что, когда эдакое зефирное создание заявляет: «Я ведь ведьма», – это звучит смешно. У нее, оказывается, и чувство юмора присутствует. Вообще все, что делала Марфа, – то, как она двигалась, как говорила, смеялась, как расчесывалась и укладывала волосы, – не просто нравилось Валентину, а возбуждало его все сильней и сильней. Так что когда они наконец оказались в ее постели, он напоминал себе раскаленный кусок железа, только что вытащенный кузнецом из горна.
Во время очередного короткого перерыва, когда он, оторвавшись от ее тела, откинулся на спину, она смахнула ладошкой пот с его лба, приговаривая:
– Устал, бедняжка…
Валентин, естественно, и не собирался ставить с нею никаких рекордов, но ее слова все же царапнули его самолюбие, поэтому он предпочел перевести их беседу на более деловую почву.
– Фуников когда вернется? – спросил он.
– Завтра. К вечеру. А может, и поболе там задержится.
– Вот и хорошо, если поболе. А там – это где?
– В Москве.
В этот момент от предчувствия удачи у Валентина даже дыхание на мгновение перехватило.
– А что он делает в Москве, Фуников твой? Небось не знаешь?
– Почему же не знаю? Я все знаю.
«Ох, – мысленно вздохнул Валентин. – Я еще влюбиться в нее собирался… Нет, бабы везде одинаковы, что у нас в двадцать первом, что здесь, в шестнадцатом… Как только почувствовала, что тебе от нее что-то нужно, так сразу пошло раздувание понтов!»
– Так скажи…
– Зачем тебе?
– Ни за чем… Просто.
«Провел, называется переговоры. Выудил информацию у глупой бабы…»
– А если ни за чем, то я тебе ничего и не скажу. – Она вновь рассмеялась как в колокольчик позвонила.
«Эй, эй, деятель, ты сам себя загнал в тупик! Делай что хочешь, но спасай ситуацию!»
– Да будет тебе, Марфа, – примирительным тоном начал Валентин. – Ты меня не так поняла. Просто… Казначей мне теперь как родственник. Он уехал, я пришел. Он приедет, а мне уже надо будет заранее убраться отсюда, чтобы тебя ненароком не подставить. Вот и интересуюсь… – Не бог весть какое обоснование, но за неимением лучшего…
Она вновь рассыпала свой легкий смешок серебристым звоном.
– Он деньги повез князю Юрию. На строительство нового кремля.
– А-а… Это Долгорукому?
– Ему самому. Цареву дядьке.
– А Висковатый зачем с ними поехал?
– Так он же тех иноземных мастеров нанимал. Хотя, думаю, мог бы и не ездить. И без него расплатились бы.
«Про Федьку и спрашивать незачем. Для охраны поехал. Все-таки доверенное лицо».
– А там что… Все работы завершены?
– Нет еще. Но многое уже сделано. Красота-а…
«Совсем другое дело. Это уже конструктивный разговор!» – Валентин собрался было продолжить вечер вопросов и ответов, но ненасытная казначейша, закрыв ему рот поцелуем, уже оседлала его. Сказать, что Валентин с нетерпением дожидался возможности продолжить разговор, было бы не совсем справедливо – все-таки время он проводил не без приятности для себя. Но при первой же возможности он не преминул задать вопрос своей партнерше:
– Слушай, Марфуша, а Фуников в первый раз деньги в Москву повез или и прежде ездил?
Судя по ее реакции, она в этот момент ждала от него других слов. Нахмурив свои соболиные брови так, что они почти сошлись на переносице, она ответила:
– Можно подумать, что Фуников тебя интересует больше, чем я.
Сообразив, что перегнул палку, Валентин тут же попытался загладить свою промашку, принявшись шептать ей на ушко комплименты и всякие дурацкие ласковые словечки, имеющие смысл только для любовников.
Следующую попытку разговорить Марфу он предпринял во время ужина. Ужинали они в ее спальне, вдвоем, обходясь без прислуги. Вино у казначея было превосходным, и Валентин с удовольствием приналег на него, не забывая подливать и хозяйке.
Марфа охотно болтала, перемывая косточки и своему братцу Афанасию Вяземскому, и казначею Фуникову, и князю Юрию Долгорукому, и даже Никите Романовичу с Басмановым-старшим. Если что и мешало в этот момент Валентину, так это регулярные попытки Марфы слиться с ним в страстном поцелуе с явным намерением перевести дальнейшие события в партер. Тогда уж ни о какой информации и речи быть не может, потому Валентин как мог сопротивлялся ее любовным поползновениям.
– Марфа, а ты знаешь, кто такой Веттерман? – задал он наконец вопрос, ускользнув от ее поцелуя.
– Нет, в первый раз слышу, – ответила она, и Валентину показалось, что на какое-то мгновение вся она напряглась, а глаза ее метнулись из стороны в сторону. – А зачем он тебе нужен?
– Да не нужен он мне вовсе. Просто слышал, как Никита Романович с Басмановым, кажется, все поминали его: «Веттерман, Веттерман…» Вот и подумал, что это такая за личность знаменитая?
– В первый раз слышу.
– А что о царице сказать можешь?
– О Маришке-то? – Валентин тут почувствовал, как она расслабилась, вновь став мягкой, как кошка. – Дура дурой. Вообразила из себя великую магиню… Каббалу изучает, колдовские вечери служит… – Марфа рассмеялась. – Думает, что во время них с истинным богом разговаривает. А на самом деле…
– И что на самом деле? – невольно переспросил заинтригованный Валентин.
– Есть там у нее один… Черный маг и алхимик Елисейка Бомелиев. Голландец. Только никакой он не маг, а жулик обычный. А алхимия его вся в дурман-траве заключается. Вот Маришка дурману нанюхается, и мнится ей, что она с богом разговаривает.
– Погоди, погоди… – опешил Валентин. – Ты хочешь сказать, что на женской половине мужчина обитает?
– Ну да. Возможно, и не один.
– Как же это возможно? У нее ведь даже охрана – одни бабы.
Потянувшись к Валентину и обвив руками его шею, она осыпала его лицо быстрыми, легкими, как крылья бабочки, поцелуями.
– А вот так и возможно, милый. А ты думал, что здоровая, зрелая баба уже столько лет в девстве пребывает, сговоренного женишка дожидаясь?
– И… Никита Романович, другие знают об этом?
– Что ты, милый… Маришка хоть и дура, но не до такой же степени. В противном случае уже давно бы в каком-нибудь дальнем монастыре куковала.
«Дела-а!.. – мысленно воскликнул Валентин. – Выходит, что у царицы какие-то мужики прячутся и никто об этом не знает. А раз так, то…»
– Может, ты слышала, чем расследование закончилось?
– Какое еще расследование?
– Как какое? – удивился Валентин. – Разве ты не знаешь, как двое убийц меня убить пытались? Одного я убил, а второй скрылся. Вот его и искали.
– А-а… Это… Никого не нашли. Только…
– Что только?
– Только вряд ли тебя они убить хотели.
– А кого? – опешил Валентин. – Неужто ты веришь в Федькины бредни, что они там царевича Ивана поджидали?
– Не знаю… Вряд ли.
– Так кого же?
– Может, и царевича, может, и тебя, а может, и кого-нибудь другого.
– Ты хочешь сказать, что…
Но договорить Валентин не смог, ибо Марфа, взобравшись к нему на колени, наконец-то сумела закрыть ему рот поцелуем.
Гостеприимный дом казначея Фуникова Валентин с Ерохой покинули под утро, дабы не попасться на глаза зловредным соседям.
– Ну что, удалось узнать что-нибудь полезное? – поинтересовался Валентин у приятеля.
– Мне-то?
– Тебе-то.
– Вроде ничего… А тебе?
– А мне удалось. Только пока не соображу, что именно. Обдумать нужно.
– О-ох, – устало вздохнул Ероха. – Давай, Минь, днем думать будем. Быстрей бы до постельки добраться, спать уж больно хочется.
Валентин пихнул приятеля кулаком в бок и рассмеялся.
– Поспать – это здорово, поспать я тоже не откажусь.

X

Официальное расследование убийства Юльки, как и предрекала Марфа Фуникова, окончилось ничем. То есть вчера еще что-то делалось, кого-то допрашивали, кого-то таскали на очные ставки, а сегодня – все закончилось. Будто и не было ни убийства Юльки, ни не опознанного никем трупа убийцы, ни скрывшегося в никуда его напарника. Даже опасения по поводу возможного покушения на царевича Ивана куда-то бесследно улетучились.
Валентин, неприятно пораженный таким отношением к случившемуся, даже на встречу с Никитой Романовичем напросился. Но тот на вежливо высказанные Валентином претензии ответил, что занимались вопросом добротно, не спустя рукава. Всех допросили, везде, где можно, обыскали, но так никого и не нашли. А на нет и суда нет. Не век же этим делом заниматься, тем более что на носу четырнадцатилетие царевича. А это такой праздник, которого с бухты-барахты не проведешь, готовиться нужно. Валентину было что сказать по поводу места, где мог прятаться убийца, но делать он этого не стал по двум причинам. Во-первых, если кому и ставить под сомнение репутацию царицы, то не ему, как ни крути, чужаку, представителю так нелюбимой Никитой Романовичем земщины; а во-вторых, когда ворота были открыты, убийца мог уже беспрепятственно улизнуть. Так что пришлось Валентину выслушать Никиту Романовича и умыться. Дальнейшие поиски придется проводить собственными силами, тем более что в покои царицы Марии Темрюковны вела не только эта, но и другие нити.
Информации о противнике у Валентина накопилось много, но была она какая-то вся раздерганная, не позволяющая представить общую ситуацию и определить путь, которым следует двигаться дальше. Настал, наверное, момент, когда требовалось подвести некий итог их работы в стане врага. И получилось это само собой. Начали с обсуждения подарка на четырнадцатилетие царевича и как-то единодушно пришли к одному и тому же решению – отправить письмо Прозорову. Пусть в Ярославле решают, что дарить Ивану. Тем более что Силка сейчас в Ярославле. Он и доставит сюда подарок от всей земщины.
– Ну да… – Ероха скептически хмыкнул, подводя черту под общим решением. – Мы им подарки, а они даже Юлькиного убийцу перестали искать.
– Не говори так, Ероха, – возразил дон Альба. – Подарок не им, а царевичу. Царевич сейчас на нашей стороне. Думаю, еще немного усилий – и царевич уедет с нами в Ярославль.
– Насчет усилий – это, конечно, верно, – поддержал его Валентин. Только к чему их прикладывать и в какую сторону направлять? Давайте-ка это сейчас и обсудим.
В результате обсуждения обрисовалась следующая картина. Никита Романович Юрьев-Захарьин находится под контролем самого Рыбаса-Веттермана. Если устранить Веттермана, то вопрос с главными деятелями опричного движения решается сам собой. Нелегко и непросто, но решается. Они сами этого хотят, и их реакция на предложения земского посла свидетельствуют об этом. Но где искать Веттермана? За два с лишним месяца, что земское посольство присутствует в слободе, он был здесь лишь раз. И то заскочил ненадолго. Ероха ненавязчиво, исподволь пытался расспросить местных немцев, у которых пастор был в большом авторитете, о том, где можно его застать. Но сами немцы толком не знают этого. Говорят лишь, что на месте он не сидит, а ездит по всей Руси, по всем местам, где обитает хоть один немец. Окормляет таким образом свою паству чертов пастор. Так все время в пути и находится. Правда это, нет ли – неизвестно. Скорее всего, вранье. Не так уж и много мест на Руси, кроме Ярославля, где немцы обитают. Главное не это. Если Веттерман бывает в слободе не чаще чем раз в два-три месяца, то в слободе обязательно должно находиться его доверенное лицо, присматривающее за Никитой Романовичем. Более того, у Рыбаса должна быть регулярная, надежная связь с этим лицом. Кто же это? До сих пор друзьям удалось обнаружить всего лишь одного рыбасоида – Бровика. Но Бровик – мелкая сошка. Он с кухни и носа не высовывает. Никак он не подходит на роль доверенного лица пастора Веттермана. Есть ли в слободе другие рыбасоиды? Друзья были вынуждены признать, что вполне могут быть. И путем целенаправленного поиска они не в состоянии их обнаружить. Помочь в этом им может лишь счастливая случайность.
Но таким доверенным лицом может быть и человек. Почему нет? А рыбасоиды прячутся среди людей низкого звания. Тогда для того, чтобы найти Рыбаса-Веттермана, друзьям необходимо вычислить то самое доверенное лицо. Связано это доверенное лицо с покушением на Михайлу Митряева? Возможно, да. Скорее всего, да. Ведь он, в смысле лицо, видел, как быстро добился Михайла расположения царевича и вполне благосклонного отношения тех же Никиты Романовича и Басманова-старшего. Стремление убрать Михайлу кажется вполне логичным.
И здесь сразу же вспоминается, что в поисках убийцы обыскали весь дворец, кроме… Кроме царицыного терема. И в эту же строку ложатся слова Марфы Фуниковой о некоем черном маге, живущем у царицы. Она же, помнится, говорила и о других мужчинах, обитающих в тереме. Может быть, это злой бабий наговор. А может быть, и правда чистейшей воды. Никто же туда, в терем, не суется. Ведь туда без царицыного разрешения имеет доступ лишь Никита Романович. А он небольшой любитель туда ходить, ибо как ни встреть он молодую царицу, так обязательно засыплет она его своими просьбами и требованиями.
Вот и получается, что в царицыном тереме абсолютно бесконтрольно может происходить все что угодно. Может вышеупомянутый маг быть тем самым доверенным лицом? Еще как. Может он быть рыбасоидом? Запросто. Тогда цепочка от Веттермана до Никиты Романовича складывается следующим образом: Веттерман, черный маг, царица Мария, Никита Романович. Или – Мария, ее брат Михайла Черкасский, Никита Романович. Второй вариант предпочтительней. Князь Черкасский постоянно трется возле Никиты Романовича. Вот тебе и пригляд.
Может Рыбас-Веттерман поддерживать с этим магом связь на расстоянии? Человек с «истинно научным» подходом к действительности не раздумывая ответил бы: «Нет». Валентин, уже несколько лет активно участвующий в создании того, что академики РАН именуют лженаукой, уверенно ответил на этот вопрос: «Да». Его же друзья, люди шестнадцатого века, никогда и не сомневались, что колдуны, черные маги и прочая нечисть умеют общаться друг с другом на расстоянии.
В пользу того, что доверенное лицо пастора Веттермана прячется в царицыных покоях, свидетельствовала и дурман-трава, попавшая к царевичу Ивану через Петьку Басманова. То, что наркота идет именно оттуда, Валентин видел своими глазами. Да и Марфа об этом же говорила. Вполне, кстати, объяснимая реакция «черного мага» на активность земских посланников. Они пытаются приручить царевича по-своему, а «черный маг» по-своему.
– Так что, друзья, как ни крути, – подытожил беседу Валентин, – все сходится на царицыном тереме. Там находятся наши главные враги. И от того, как быстро мы туда сумеем попасть, зависит успех нашего дела.
– Не мы, а ты, Михайла, – поправил его дон Альба. – Мы лишь можем тебе в этом помогать. Скажи только – как?
– Слушай, Минь, ты, помнится, после встречи с царицей говорил, что она обещала тебе показать свои колдовские штучки. Кабалу эту самую…
– Каббалу… – поправил его Валентин.
– Все едино. Ты, кстати, тогда еще говорил, что из всех опричных она на нас зла больше всех. Так что все сходится. У нее надо искать ниточку к Веттерману. Просись к ней в гости – пусть учит тебя этой каббале, а там дальше будет видно.
Итак, решение было принято, и Валентин даже попробовал попасть в терем, действуя напролом, без предварительной подготовки. Он просто подошел ко входу, ведущему на женскую половину, и попросил охранниц передать царице просьбу принять его. Охранницы вызвали свою разводящую, та еще кого-то, кому Валентин и передал свою просьбу. После получасового ожидания он получил ответ от царицы – ей не о чем разговаривать с земским послом. Подобная реакция лишь убедила Валентина в том, что его главные враги, не считая Веттермана-Рыбаса, живут за этой дверью. И теперь предстояло потрудиться, чтобы если уж и не самим попасть в этот чертов терем, то хотя бы завести там своего осведомителя.
А через несколько дней вернулся из Ярославля Силка. Кроме подарка царевичу привез он и несколько возов материалов, необходимых для постройки воздушного шара. За работу, сулящую небывалый результат, все земское посольство ухватилось с невиданным энтузиазмом, тем более что в слободе начались хлопоты по подготовке к празднованию четырнадцатилетия царевича. Валентин с трудом себе представлял, что они, обитатели слободы, могут по этому поводу придумать, кроме обычной грандиозной пьянки, называемой здесь царским пиром. Ну богослужение какое-нибудь чрезвычайно долгое… Но подобные штуки Иван и раньше иногда устраивал. И это были именно штуки, фокусы избалованного подростка и его окружения, а никакие не богослужения, ибо нормального попа в слободу и калачом не заманишь. Что уж тут говорить о церковных деятелях более высокого ранга. Что еще они могли придумать? Готовился, правда, парад опричной дружины, и дон Альба по просьбе Басманова-старшего теперь целыми днями пропадал на главной слободской площади, занимаясь с воинами строевой.
Все остальные земские, пользуясь образовавшейся паузой в несении своих обязанностей при дворе (даже свою любимицу Василису царевич, озабоченный подготовкой к празднеству, перестал к себе приглашать), строили воздушный шар. Валентин кроил чрезвычайно плотный, но тонкий и легкий шелк на лепестки, а женщины, промазывая стыки рыбьим клеем, тщательно сшивали их шелковой нитью. Сила вязал сетку из прочной веревки, а Ероха с помощью Третьяка и Добрея выкладывал во дворе особую печь с воздуховодами. Мастеровые же Третьяк и Добрей занимались изготовлением горелки с ручными мехами и специальной емкости для хранения масла. В готовую печь заранее заложили березовые дрова, предварительно протомленные в горячем масле, и растопку, а к одному из воздуховодов подсоединили кузнечные меха. Теперь печь можно было в любой момент разжечь за мгновение, а еще через мгновение она уже могла подавать горячий воздух в оболочку шара. Через неделю работы воздушный шар и стартовая площадка для него были готовы, за исключением одной немаловажной детали – пассажирской корзины. Но обязанность по подготовке ивняка для корзины и ее плетению полностью легла на мастеровых, ибо наконец-то наступил торжественный день четырнадцатилетия царевича, празднуемый всей слободой.
Праздник начался с короткой заутрени в слободском храме, не вместившем в себя всех желающих, толпящихся на площади. Народ, прибывший из окрестных сел и деревень, томился, ожидая царевича за воротами слободы. По окончании службы царевич вышел из храма в сопровождении опричных «рыцарей», и народ, собравшийся на площади, громогласным ревом приветствовал его. Ивану подвели коня, он сел на него и, сопровождаемый своей свитой, направился за ворота – показаться собравшимся. Там он получил еще одну порцию здравиц и славословий, а на площади уже строилась посотенно опричная дружина.
Вернувшись обратно, царевич занял свое место среди приближенных, выстроившихся у дворцового крыльца. Пришлых внутрь слободы не пустили во избежание каких-либо неприятностей. Всю прошедшую неделю в слободу пропускали только возы с продуктами да скоморохов. И те и другие подвергались жесточайшей проверке – отбиралось лишь самое лучшее, остальное заворачивалось обратно.
Загремела музыка, начался парад. Теперь воины опричной дружины маршировали не хуже тех выдрессированных Валентином и доном Альбой ярославских парней, продемонстрировавших образец строевого искусства в первый день прибытия земского посольства в слободу. Опричные сотни под приветственные крики зрителей прошли перед царевичем раз, другой – и выстроились наконец на площади. Царевич похвалил своих воинов и велел выдать каждому из них по рублю. Началась раздача денег воинам. В это же время царевы слуги принялись горстями швырять мелочь и в толпу зрителей, глазевших на происходящее. Не забыли и тех, кто остался за воротами слободы. На них сыпали мелочь прямо сверху, со стены.
Когда закончилась раздача денег, царевич, сопровождаемый ближними, вошел во дворец. В тронном зале начиналась церемония большого царского приема, во время которой подданные получали возможность поздравить Ивана и преподнести свои дары. А на площади, после того как ее покинул царевич, а его дружинники, смяв строй, потеснились (часть из них вернулась в казарму по каким-то своим надобностям), тут же появились походные котлы, и под ними уже заплясал огонь – готовилось угощение дружинникам и люду попроще. Из дворцовых погребов выкатили несколько бочек с медами, и прямо на площади, между кострами, царевы слуги стали устанавливать столы и лавки.
Список поздравляющих составлял, наверное, Федька Романов со своим клевретом Афонькой Вяземским, потому что Валентин оказался в самом конце. Поздравляющие после оглашения их имени приближались к трону, опускались на одно колено, прикладывались лбом к поле Иванова парадного платья, а потом целовали протянутую им руку. Далее Иван кому-то мановением пальцев, кому-то голосом разрешал подняться на ноги, поздравляющий распрямлялся и начинал свою славословицу в честь четырнадцатилетнего царевича. Собравшиеся, правда, заранее были оповещены о запрете на длинные речи, ибо слишком велик был список поздравляющих. Если подарок был невелик размером, то поздравляющий сам протягивал его в сторону царевича. Тут же подскакивали слуги, принимали подарок и добавляли его к горе подарков, выросшей справа от трона. Если же подарок был велик и громоздок, то его вносили слуги вслед за дарителем и после благосклонного кивка царевича в знак того, что он принимает поздравление, подарок следовал в общую кучу.
Валентин был самым последним, даже после таких персонажей, которые, не происходи все это в слободе, и в список поздравляющих не попали бы, а горлопанили бы здравицы вместе с простым людом. Наверное, Федька хотел его этим унизить, а произошло все наоборот. Подарок от земщины внесли в тронный зал, едва Валентин приблизился к царевичу, и сразу взоры всех присутствующих обратились на подарок, который несли сразу восемь человек. Подарок действительно был велик и тяжел. В слободу он был привезен Силкой в разобранном состоянии, и уже здесь Третьяк и Добрей собрали его, скрепив составные части клеем и специальными шпунтами. Это был трон, по роскоши и мастерству изготовления не уступавший тому, на котором сейчас восседал Иван. Но он имел одно существенное отличие. Это был трон для двоих – с более высокой спинкой для царя и со спинкой пониже для царицы.
– Позвольте поздравить вас, ваше величество, от имени ваших подданных, ныне не по своей воле оказавшихся в земщине. Мы все надеемся вскорости увидеть вас на этом троне вместе с вашей царицей, согласно правящих нашей вновь воссоединенной родиной.
– Здорово, Михайла! – не вытерпев до конца длительной официальной церемонии совсем чуть-чуть, воскликнул Иван. – Я тоже считаю, что мне уже пора жениться, а дядька все не дает!
Скосив глаза в сторону, Валентин бросил незаметный взгляд на Никиту Романовича. Тот сморщился, как от зубной боли. «Интересно, – подумал Валентин, – от чего больше? От самого факта выходки Ивана или от смысла его слов?» Поднявшись с трона, Иван, с детской непосредственностью засунув под мышку скипетр, освободившейся рукой приподнял полу своего длинного торжественного облачения и сбежал вниз по ступенькам. Проходя мимо Валентина, дружески хлопнул его по плечу и, подойдя к земскому подарку, попробовал посидеть сначала на месте царицы, а потом расположился на царском месте.
– Удобно! – воскликнул он и вновь взял скипетр в руку, как и положено монарху. – Царицы только не хватает! Слышишь, дядя, хочу одновременно и на царство, и с царицей венчаться!
– Прием окончен! Расходитесь! – забасил Никита Романович.
Шпалеры поздравлявших, протянувшиеся вдоль стен, сразу зашевелились. Стоящие ближе к дверям неспешно двинулись на выход.
– Все в храм, собираемся в храме! – Федька, младшие Басмановы, Вяземский понеслись между рядами, торопясь предупредить всех. – В рясах братьям быть, в рясах…
– Иди, Михайла, и ты переоденься, – обратился к Валентину Иван. – Я тоже пойду. Буду сегодня службу великую служить. Все-таки я магистр-игумен нашего братства. А вечерком пир знатный закатим. Эх, жалко, Юльки нашей не будет…
Померещилось Валентину или нет, но ему показалось, что глаза Ивана затуманила ненароком набежавшая слеза.
Потешная обедня, затеянная Иваном, оказалась длинна и занудна. А на площади тем временем стоял веселый гул голосов подвыпившего уже народа, и гремела на все лады музыка, доносясь в храм даже через закрытые двери. На обедне присутствовали только члены братства и высшая знать опричнины, не входившая в братство только в силу своего возраста. Иван с превеликим усердием и, можно даже сказать, вдохновением исполнял сегодня обязанности пастыря, хор был просто великолепен, но Валентина измучила внезапно навалившаяся на него зевота. И судя по тому, как время от времени окружавшие его братья стыдливо отворачивались в сторону или же прикрывали лицо широкими рукавами ряс, не на него одного. Но, слава богу, все когда-либо кончается. Закончилась и эта бесконечно длинная дурацкая затея четырнадцатилетнего мальчишки и его дружков-оболтусов.
Зазвонили колокола, и черная река с редкими разноцветными вкраплениями потекла из ворот храма по направлению ко дворцу. Пирующий на площади народ встретил царевича ревом голосов. Разобрать, что кричат, было невозможно, но кричали весело, а это главное. Царевич уже скрылся во дворце, а народ на площади продолжал приветствовать его до тех пор, пока последний «монах» не исчез из виду.
Ради торжественного случая на сегодняшнем пиру была отменена постная часть, и об этом все «братья монахи» были предупреждены заранее. То есть после обедни всем предстояло избавиться от ряс, чтобы на царский пир явиться в праздничном платье. Кто-то из монахов сдирал с себя рясу прямо на ходу и, перебросив ее через согнутую руку, так и шел в трапезную, а кто-то из тех, у кого были во дворце собственные комнаты либо целые покои, отправлялся к себе – переодеться. Все это запрудило человеческую реку, создав заторы и сутолоку на всем первом этаже дворца, по коридорам которого и растеклась человеческая река.
– Здорово, Петр, – услышал Валентин справа от себя Силкин голос.
Он обернулся. Это Сила столкнулся почти нос к носу с Басмановым-младшим.
– Здорово, Сила. Ты один здесь?
– Почему же один? Мы все тут, – ответил за Силку Валентин, проталкиваясь поближе к Басманову. – Подождем чуть-чуть, пока народ схлынет, и к себе поднимемся – рясы скинуть. А ты один, что ли, без брата?
– Он где-то там… – Петька махнул рукой. – Впереди, рядом с отцом.
– Слушай, Петр… – Валентин решил использовать неожиданную встречу в своих интересах. – У тебя пилюльки от головы еще остались?
– Ну… Есть немного.
– Ты их по три гривенных продаешь, как раньше?
– По три с половиной.
– Ух ты… Что так дорого?
– Вот так. Сложно доставать стало.
Валентин приблизился к Петьке почти вплотную и прошептал в самое ухо:
– Нашел нового поставщика?
На Петькином лице мелькнула гримаса испуга. Отстранившись от Валентина, он спросил с вызовом:
– О чем ты? Не понимаю.
Валентин вновь склонился к его уху.
– Я знаю, у кого ты их брал. Когда ты обыскивал убитую тобой девку, я видел это. И как ты пилюльки у нее из одежды доставал, тоже видел.
– Ты что же… Хочешь сказать, что я ее специально?..
– Что ты, Петенька, что ты… – Валентин даже слегка приобнял Басманова, чтобы продемонстрировать свою исключительную к нему расположенность. – Я совсем о другом. Я лишь хотел сказать, что знаю о том, откуда шли эти пилюли. И интересует меня одно – есть ли там еще? Потому и спросил о новом поставщике.
Но этим объяснением Валентин отнюдь не успокоил Петьку – наоборот, тот еще больше напрягся.
– Хочешь у меня дело перехватить? Сам торговать пилюльками хочешь?
– Ни в коем разе, Петенька. Торгуй ими на здоровье. Я даже больше тебе скажу. Я готов у тебя покупать их оптом по четыре гривенных.
– Оптом – это как?
– А все, что тебе ни принесут, неси мне, я все куплю по четыре гривенных за штуку. И деньги сразу выплачу.
Петька было обрадовался такому выгодному предложению, но тут же испугался, что здесь кроется какая-то хитрость, направленная против него.
– А тебе они зачем, если ты ими торговать не собираешься?
– Кто тебе сказал, что не собираюсь? Только торговать поштучно – это не мой уровень. Я их крупными партиями буду отправлять в Ярославль. А там их мои люди тоже оптом продадут иноземцам.
– А-а… – До Петьки начало доходить, глаза у него заблестели, и Валентину показалось даже, что в них запрыгали цифры, как в старинных кассовых аппаратах. – Пойдем сейчас со мной, я тебе отдам все, что у меня осталось.
– Хорошо. Сила сейчас с тобой сходит. Но ты ответь мне – нашел новую девку на царицыной половине, чтобы пилюли тебе таскала, или та, покойная, была единственной и неповторимой?
Петька тяжело вздохнул.
– Не нашел пока. Пилюли-то еще есть… – Он тоже теперь приблизился к Валентину и зашептал ему на ухо: – Боюсь я туда соваться, Михайла. Между нами будь сказано, царица-то… Она ведь умалишенная. Нарочно, не нарочно – она не понимает. А вдруг я ее любимицу убил? Она мне это так не спустит.
– Ничего, Петр. За спрос ведь не бьют, – подбодрил его Валентин. – Сходи туда и попробуй найти новую девку. А если бы царица была зла на тебя, давно бы потребовала у Никиты Романовича твоего наказания.
Петька обрадовался. Хоть Валентин и не сказал ему ничего особо оригинального (до такого элементарного объяснения он мог бы додуматься и сам), но поддержка со стороны, видимо, сыграла главную роль в освобождении от выдуманных страхов.
– И то верно, – согласился он. – Пожалуй, завтра же и схожу, попрошусь на прием к царице.
– Вот-вот, – поддержал его Валентин. – Повинись, что девку ее случайно убил, расскажи, как дело было… А пока будешь в тереме, глядишь, к тебе кто-нибудь сам с предложением подойдет или ты у сопровождающих девок что-нибудь выспросишь.
Силка ушел вместе с Петькой, а остальные земцы поднялись в свои комнаты – оставить рясы. Вскорости подошел и Сила, принесший от Петьки почти два десятка ядовитых пилюлек. Валентин вкратце пересказал друзьям разговор с Петькой.
– Думаю, как только Петька сунется в терем, либо черный маг, либо сама царица сразу среагирует и подставят ему новую девицу, которая будет снабжать его зельем, – заключил он. – А мы в свою очередь попробуем через Петьку на ту девицу выйти и подкупить ее. Будем тогда знать, что в тереме происходит.
– Петька Петькой, но уж слишком длинно и долго получается, – возразил ему Ероха. – Пусть Петька будет про запас. Ты лучше на царицыного братана надави. Сегодня как раз случай подходящий.
– А то я сам не помню про Черкасского… – огрызнулся Валентин. – Не факт, что с ним получится. Что я ему скажу? Не прячет ли твоя сестрица, князь, мужиков у себя в покоях? Да? Так?
– Да нет… Я чего… Я просто напомнить, – сразу сдал свои позиции Ероха.
Но Валентин уже сам понял, что хватил лишку.
– Ладно, Ероха, прости. Помню я про Черкасского. Не знаю только, с какого бока к нему подойти.
Сказав это, Валентин не слукавил нисколечко. Всю последнюю неделю он только об этом и думал. С одной стороны, и отношения сложились с князем вроде неплохие, и путь через него к царице наиболее короткий, но с другой… Ведь если он задействован в схеме Рыбаса-Веттермана, то ошибиться с Черкасским означает не просто земское дело провалить, а разоблачить себя перед Рыбасом. А это – полный провал.
В трапезной, которой из-за ее размеров больше пошло бы название «пиршественная палата», сегодня было непривычно оживленно и шумно, без того лицемерного благочиния, сопровождавшего обычно начало царских пиров. Пока не появился царевич, гости не торопились занимать свои места, расхаживая по залу и громко беседуя друг с другом.
Валентин прошел к своему месту. За царским столом еще никто не сидел, хотя кое-кто из гостей уже стоял возле своих обычных мест. Валентин подошел к Черкасскому.
– Здравствуй, светлый князь.
– Здрав будь, Михайла. Что-то давненько мы с тобой не встречались и не беседовали задушевно.
– Так сядем сегодня рядом и побеседуем.
– Это если царевич позволит.
Обычно земской посол сидел ближе к царевичу, чем глава опричной думы, но сегодня, не чинясь, Валентин встал рядом с Черкасским. В зале появился царевич в сопровождении Никиты Романовича, Басманова-старшего, их беспокойных отпрысков и Афанасия Вяземского. Гости царевича тут же поспешили занять свои места. Сначала сел царевич, вслед за ним Никита Романович и Басманов, а там уже и все остальные. И пир, без раскачиваний, сразу взял с места в карьер.
– Князь Михайла, – заговорил Валентин, когда гости уже пропустили по паре-тройке чаш, – намедни просился я в царицыны покои – быть принятым ею. В первое наше свидание сама царица пригласила меня к себе. Видно, интересным ей показалось глянуть, что за птица земский посол. Рассказывала она мне много и интересно о просвещении. Помнится, подумал я тогда, что это счастье великое, что царствовать на Руси будет именно она. Царица Мария пообещала тогда просветить меня в некоторых науках. Вот я и обратился к ней ныне, рассчитывая на то ее обещание. Но отказала мне царица в приеме. Князь Михайла, поспособствуй, поговори с сестрицей, попроси за меня.
– Даже не знаю, что тебе сказать, Михайла… – ответил Черкасский. – Уж больно своенравна она. И… Все-таки она царица. Что ей мои просьбы? Но… Обещать не обещаю, а попробую.
Дальше эту тему Валентин развивать не стал, посчитав опасным и преждевременным форсировать события. Их разговор с князем свернул на менее рискованную тему и вряд ли вернулся бы к ней сегодня, если бы не обрывки разговора, донесшиеся к ним от соседнего стола. Пир шел своим чередом, уже произошла одна перемена блюд, вовсю гремела музыка, и кое-кто из опричного народа уже успел станцевать не один танец. Разговоры за столами уже шли на повышенных тонах. Отчасти из-за громкой музыки, отчасти из-за непомерного количества вина, поглощенного пирующими.
Молодой князь Хворостинин орал своему соседу так, что только мертвые, наверное, его не слышали:
– Вот ужо невест на смотр царевичу соберут – тогда и повеселимся! Полторы тыщи самых лучших девок со всей Руси привезут!
– Так то царевичу! – отвечал ему сосед. – Ты-то при чем?
– Ха!.. Как это я при чем?! – зашелся в пьяном хвастливом угаре Хворостинин. – Да царевичу из них всего пять-шесть отберут, и из них уж он сам выбирать будет. А с остальными что делать?! Кому они нужны?! Знамо дело! Нам с тобой они нужны!
– Так их по домам сразу отправят! – упорствовал его сосед. – Отберут некоторых, а остальных – по домам!
– Знамо дело, по домам… А ты не зевай!
– А когда это будет, Дмитрий? – поинтересовался у Хворостинина сосед. – Ну… Сбор невест этих самых?
– Слышал сегодня на приеме, что царевич сказал? Это когда земский ему новый трон подарил. Слышал?
– Не-эт…
– Эх ты, тютя… Хочу, говорит, сейчас же и с невестой, и на царство венчаться.
– Так на царство венчаться он через год будет, – разочарованно протянул сосед.
– А ты думаешь, девок собирать быстро? Да и не будет он год ждать! Это дядька хочет его до пятнадцати лет мариновать. А он сам столько ждать не будет! Так сегодня и заявил! Да если хочешь знать, тайный указ – невест собирать – уже разослан по всей Руси. Вот увидишь, еще до Пасхи девки съезжаться начнут.
– Постой, постой… А что же царица Мария?
– А что ей сделается? Она-то при чем? Братнина вдова – она и есть братнина вдова. Она здесь ни при чем.
– Выпьем за это. Ну… Чтобы девок этих самых поскорее привезли.
Парни осушили свои кубки, закусили, и их беседа, претерпев, видимо, очередной поворот, свернула в сторону с женской темы. Дотоле молчавший и внимательно слушавший эту пьяную болтовню князь Черкасский, обернувшись к Михайле Митряеву, негромко спросил:
– Ты тоже слышал это?
О том, что царевич, его дядька иль царевичевы дружки надумали искать Ивану невесту, Валентин слышал впервые. Все-таки он не общался с царевичем целую неделю, за что тут же укорил себя. Это была недопустимая промашка, тем более что всю эту неделю и Василиса не видела Ивана. Уж слишком рьяно они взялись за постройку воздушного шара. «Эдак можно в очередной раз, увлекшись чем-то, и о собственной казни узнать лишь задним числом», – с досадой подумал Валентин. Но промашка промашкой, а воспользоваться нежданно появившейся возможностью надавить на князя Черкасского и его сестрицу Валентин решил без всяких колебаний, мгновенно пустившись в авантюрную импровизацию.
– Да, князь. Я тоже слышал это. И, признаюсь, не впервые. О том и с царицей хотел говорить, потому и на прием к ней просился. Тебе же не торопился сообщать – расстраивать не хотел досужими сплетнями.
– Почему же я об этом ничего не слышал? – возмутился Черкасский. – Я, глава опричной думы…
Валентин лишь сделал неопределенный жест руками.
– Это-то как раз немудрено. Если и есть такое решение, то те, кто его принимал, в первую очередь озаботились тем, чтоб ты пока ни о чем не знал.
– Я… я… я… – раскипятился князь Черкасский. – Я подойду сейчас же к Никите Романовичу и потребую объяснений!
Валентин накрыл ладонью его лежащую на краю стола пятерню, сжатую в кулак, и несколько раз легонечко похлопал ее, как бы призывая успокоиться и быть благоразумным.
– А вот этого как раз делать и не нужно. Сам знаешь, какой хитрован Никита Романович. Даже если что и есть, он тебе в глаза скажет, что нет ничего. Нет, договариваться надо только с Иваном. Он уже почти взрослый. Стремится сам принимать решения. А для того чтобы стать ему совсем взрослым и самостоятельным, – необходимо жениться и венчаться на царство. И он это хочет сделать как можно быстрее вопреки воле своего дядьки. Слышал, наверное, сегодня?
– Слышал…
– Вот и надо сначала с царевичем разобраться, как тот указ появился. Может, он таким образом хочет дядьку обойти, а может, и нет такого указа вовсе. Иван мне доверяет, к совету моему прислушивается… Так что лучше мне сначала с царевичем поговорить.
– Согласен.
– Я, князь, в этом деле твою сторону держу, не сомневайся. Считаю, что не нужны Ивану никакие новые невесты. Есть у него уже сговоренная невеста, с ней и венчаться ему. И я для этого сделаю все возможное и невозможное. А ты, князь, договорись с сестрой, чтобы приняла меня как можно скорее.
– Да зачем на разговоры с ней время терять? Со мной и договаривайся обо всем, – ничтоже сумняшеся предложил Черкасский.
– А если Иван потребует на завтра венчание назначить?
– Ну… Думаю, она не против будет.
– Нет уж. Позволь мне, светлый князь, все-таки с сестрой твоей лично поговорить и ее согласием заручиться. Мало ли… Сам понимаешь.
Черкасский поднял свой кубок.
– За то и выпьем. Сегодня же к ней пойду. Спать будет – разбужу. Не сомневайся, завтра она тебя примет.
Валентин чокнулся с князем и сделал пару глотков из своего кубка, в то время как Черкасский, расстроенный новостью о женитьбе царевича и вновь обретший надежду благодаря Валентину, осушил свой одним махом. «Надо сегодня постараться улучить момент и поговорить один на один с Иваном, – отметил про себя Валентин. – И Василису к нему заслать. Обязательно. Сегодня он будет пьян, вряд ли что скажет. А вот с утра, мучимый похмельным раскаянием, может и поведать много интересного».
За разговором с князем Черкасским Валентин и не заметил, как пробежало время. За тем, что происходило вокруг, он следил только краем глаза, включившись в происходящее, лишь когда увидел у Юлькиного шеста одну из девиц слободского кордебалета. Им, видимо, не давал покоя Юлькин успех, и вот теперь, когда Юльки не стало, самые смелые решились повторить ее танец.
Появление танцорши у шеста было встречено гулом одобрения, первая полетевшая к публике юбка – ревом, не уступающим тому, которым приветствовали Юльку. Но чем дольше продолжалось выступление, тем тише становилось за столами. Когда же танцорша окончательно обнажилась, в зале воцарилась полная тишина. И тут раздался крик:
– Корова! Пошла вон, толстомясая!
Валентин увидел поднявшегося на ноги царевича. Он размахнулся и швырнул в голую девку недоеденную курицу. Курица смачно шмякнулась о ее голую спину. Часть пирующих захохотала, часть оглушительно засвистела. Под эту какофонию несостоявшаяся солистка бросилась бегом на выход, тряся телесами, чем вызвала новый взрыв гомерического хохота.
Царевич взобрался на стол. У него в руках был невесть откуда взявшийся меч. Он спрыгнул со стола, подбежал к шесту и с остервенением рубанул по нему. Обломки перерубленного шеста с грохотом рухнули на пол под одобрительные крики присутствующих.
«Вот так опричники, – подумал Валентин, – негодяи и изуверы, а на тебе – и они не лишены чувства прекрасного. Воистину, если что и спасет мир, то только красота».
Царевич вновь вскочил на стол.
– Эй, добры молодцы, братья-рыцари, – заорал он. – Айда во двор – глядеть, как тигра с медведями драться будет!
Собравшиеся на празднества скоморохи действительно привели с собой нескольких медведей. Вот Иван, видимо, и решил воспользоваться удобным случаем. Устраивать тигрино-медвежьи бои стало одним из его любимых занятий с тех самых пор, как Валентин подарил ему тигра. С четырьмя ручными мишками, обитавшими в слободе, полосатый хищник уже давно расправился. Теперь же появилась возможность вновь вернуться к любимой забаве.
Предложение царевича было встречено одобрительными криками. Те, кто еще мог стоять на ногах, стали выбираться из-за столов.
– Князь, – обратился Валентин к Черкасскому, – по-моему, самое время нам с тобой заняться делами. Ты сходи к царице, а я попробую улучить момент и потолковать с царевичем.
Черкасский хоть и выпил уже изрядно, ума не потерял и о том, о чем договаривались, не позабыл.
– Иду, Михайла. Можешь не сомневаться. Завтра с утра жди вызова от царицы.
Протолкнуться сквозь густую толпу, повалившую на площадь вслед за царевичем, было нереально. «Не получится сегодня побеседовать с Иваном, – понял Валентин. – Лучше поспешу домой и отправлю к нему Василису. Вызнать о его матримониальных планах она сумеет лучше, чем я». Он поискал глазами своих друзей. Все трое сидели на своих местах и внимательно глядели на своего предводителя. Валентин сделал им жест рукой – уходим, мол.
Утро следующего дня друзья начали с огуречного и капустного рассола. Пили вчера хоть и не допьяна, но похмелье все-таки давало о себе знать. Василиса еще не вернулась от царевича, так что завтракать сели без дона Альбы. Но не успели еще и по куску проглотить, как посыльный принес весть из дворца – царица Мария срочно требует к себе Михайлу Митряева.
Приняла Валентина царица в той же комнате, что и в первый раз. Несмотря на ранний час, была уже тщательно накрашена и одета в тяжелое парчовое платье, будто собралась она куда-то на официальную церемонию. На руках на каждом пальце было по перстню, а голову ее украшала диадема, которая для государыни какой-либо иной страны запросто сошла бы за корону. Ее кроваво-красные губы кривились в брезгливой усмешке, а насурьмленные дочерна брови почти сошлись на переносице из-за того, что царица усердно морщила свой белый лобик, стараясь что-то продемонстрировать своему гостю. То ли свое презрение, то ли озабоченность, то ли еще бог знает что.
– Ты хотел со мной поговорить, – утвердительно сказала она, когда Валентин поздоровался с нею.
Она указала ему рукой на кресло напротив себя.
– Да, ваше величество. По дворцу гуляет слух, что со всей Руси будет собрано несколько тысяч девушек. Из их числа для царевича Ивана будет выбрана невеста, с которой он и пойдет к венцу. Говорят, что соответствующий указ уже разослан и еще до лета невесты начнут съезжаться. А вчера царевич заявил своему дяде, что будет одновременно венчаться и на царство, и со своей невестой. Так что, похоже, уже летом мы будем иметь венчанных царя с царицей. – Говоря это, Валентин внимательно следил за реакцией царицы Марии, но брезгливая гримаса так и не сошла с ее лица за все время его речи.
– Слышала уже, брат вчера сообщил, – проговорила она так, словно делала Валентину одолжение. – Меня это не касается. Я была, есть и буду царицей в любом случае, что бы там боярин Юрьев-Захарьин ни придумывал. Меня нисколько не заботит эта твоя новость, посол. Пусть делают что хотят.
«Не надо стараться казаться еще тупее, чем ты есть на самом деле. Ты и так на гигантессу мысли не тянешь», – захотелось заорать Валентину, но вслух он сказал совершенно иные слова:
– Вдовствующая царица, ваше величество, совсем не обязательно будет жить при дворе, и уж точно не будет обитать в покоях новой царицы. Разве что на правах приживалки… А ведь родственнички покойного мужа могут и в монастырь спихнуть вдовствующую царицу, чтобы глаза не мозолила. Ведь Никита Романович – он каков… Когда ты ему нужен, он тебе…
– Ну хорошо, хорошо!.. Что же мне делать, Михайла?!
Царица уже устала кривляться, изображая безразличие к ситуации и презрение к земскому послу, и на ее лице тотчас отразились истинные чувства, испытываемые ею. И этими чувствами были страх и озабоченность собственной судьбой. Что ж, в этот раз Валентину достаточно быстро удалось сбить с нее спесь.
– Ваше величество! Прошу лишь помнить, что я на вашей стороне. Я употреблю все свое влияние на царевича, чтобы он по-прежнему считал вас своей невестой. Я только хочу заручиться вашим согласием на мою деятельность в качестве посредника между вами и царевичем. Вы согласны?
– Да, да, да!
«Эк проняло ее, а еще недавно такое безразличие ко всему изображала»…
– Как вы знаете, ваше величество, Никита Романович обещал царевичу, что он венчается на царство по достижении пятнадцати лет. Похоже, царевич надумал выбраться из-под его жесткой руки. И для начала он надумал жениться как можно скорее. Если по этой причине вам придется обвенчаться в самом ближайшем будущем… Надеюсь, вы не будете возражать?
– Нет, нет, нет! Я готова! В любой день!
– Замечательно. Считайте, что вы уже почти замужем за царем Иоанном Иоанновичем. Дело за малым. Мне лишь надо будет побеседовать с царевичем один на один. Так что готовьтесь к свадьбе. А сейчас…
– Что сейчас?!
– Ваше величество изволили в прошлую нашу встречу много рассказывать мне о просвещении. И, помнится, обещали приобщить меня к этому замечательному процессу.
– А?.. Что?.. Ах, ты об этом… – От неожиданности Мария смешалась и почему-то казалась смущенной.
«Черт, а она вообще-то ничего, когда не пытается строить из себя воплощенную крутизну. Может, попробовать с ней… Нет, не сейчас».
– Ваше величество, я предлагаю применить ваши знания для того, чтобы заглянуть в мысли и намерения тех, кто противостоит вашим законным интересам. Ведь вы же знакомы с астрологией? Или с магией?
– Астрология?
– Да, астрология. Что нам может сказать астрология относительно этих самых проклятущих невест? Кто надумал их собрать?
Царица Мария уже справилась со своим смущением, вызванным то ли признанием собственной слабости, то ли болезненной чувствительностью в той области, куда неожиданно повернул разговор Валентин. И признаваться в том, что ей до чертиков хочется замуж за Ивана, ей было неприятно, и, похоже, царице совсем не улыбалось знакомить Валентина с тем, что она именовала просвещением. Но Валентин и не думал отступать. В случае необходимости он был готов прибегнуть не только к уговорам, давлению, но и к шантажу. В конце концов, уж не думает ли она, что он ей будет помогать за «спасибо»?
Сомнения, вызванные заданным ею вопросом, видимо, уже разрешились каким-то образом, потому что царица перестала казаться растерянной и вновь приобрела уверенный вид.
– Нет, астрология здесь не поможет. Подожди здесь, Михайла.
Царица вышла из комнаты, оставив его одного.
«Сейчас она мне его и предъявит, этого своего черного мага», – обрадовался Валентин.
Один он оставался недолго, поскольку вскоре в комнату заглянула девушка и поманила его за собой.
– Пойдемте, сударь, царица ждет вас.
Идти пришлось недалеко. В следующей же по коридору комнате, существенно большей, чем предыдущая, Валентина и ожидала царица Мария. Она сидела посреди комнаты за маленьким круглым столиком, положив на него обе руки. А между руками находилась неглубокая серебряная чаша. Вокруг царицы, по кругу радиусом метра полтора, сидели за точно такими же столиками еще шесть девушек. «А где же маг?» – Валентин был разочарован.
– Ты хотел узнать, что такое каббала. Каббала – это большая и важная наука, приближающая знающего ее к истинному богу, – обратилась к нему царица Мария. – Ее надо изучать долго и усердно. Но благодаря мне ты сейчас сделаешь первый шаг к ее изучению. Твой первый шаг будет необычен и очень важен. Обычно изучение каббалы начинают с зубрежки боговдохновенных текстов. Тебе же выпала редкая возможность начать обучение сразу с участия в священном акте общения с высшими созданиями. К богу истинному допускается лишь просвещенный высшей степени. Каждый, в зависимости от той степени просвещения, которой он достиг, допускается к общению с соответствующими своей степени просвещения высшими созданиями. Поскольку ты совсем не просвещен, то вполне возможно, что с тобой придут общаться самые низшие духи. Духи подземного мира, те, кого вы называете чертями. Не бойся их. Если ты чист сердцем, они тебя не убьют. Задай им вопросы, которые тебя интересуют.
– Да я, собственно, и не настаиваю, – заскромничал Валентин, – чтобы вот так вот сразу… Я бы с удовольствием и тексты вначале поизучал под руководством мудрого учителя. Ведь должен же быть учитель, ваше величество? Верно я говорю?
– Верно. Сегодня я буду твоим учителем.
– А завтра?
– При чем тут завтра? Ты хотел задать вопросы о планах моих недоброжелателей. Так задавай сегодня.
– Но я хотел бы и приступить к изучению священных текстов. Под руководством учителя.
– Посмотрим… – нехотя выдавила из себя царица.
– Ваше величество, – продолжал давить Валентин, – сегодня я поговорю с царевичем и узнаю его планы на ближайшее будущее. Должен же я прийти сюда, чтобы рассказать вам об этом!
– Пожалуй, – согласилась она.
– Мы с вами завтра согласуем нашу общую позицию и решим, в каком именно направлении мы будем двигать сознание и чувства царевича. Верно?
– Верно.
– Так почему бы и тексты заодно не поизучать?
– Завтра посмотрим. Но… Я не понимаю… Ты что же, не хочешь начинать изучение с общения с высшими силами?
– Что вы, что вы, ваше величество! Я просто заранее на завтра договариваюсь.
– Завтра будет завтра. Сядь вон там. – Она указала на стул, стоящий в дальнем углу комнаты. – Подай ему… – Она сделала знак девице, приведшей сюда Валентина и застывшей в дверях как изваяние во все время его диалога с царицей.
Валентин послушно сел на указанный ему стул и тут же получил от девицы серебряную чашу, такую же, как и стоявшие перед всеми, кто собрался в этой комнате. На первый взгляд чаша была наполнена мелко нарубленной соломой. Девица, сунувшая чашу ему в руки, вышла из комнаты и через пару мгновений вернулась, держа в руках зажженную лучину. Она поднесла лучину к царицыной чашке, потом пробежалась по кругу, зажигая содержимое чаш окружающих царицу девиц. В последнюю очередь она подожгла сухую смесь в чаше у Валентина и, покинув комнату, закрыла за собой дверь.
Солома сначала вспыхнула, но, когда огонек разросся, охватив всю чашу, тут же погасла. Оставшаяся в чаше зола принялась дружно чадить. Кудрявый столб белого дыма потянулся от чаши к потолку. Точно такие же дымы поднимались над чашами царицы и окружавших ее девиц. Царица заговорила, громко и отрывисто произнося непонятные слова:
– Элохим… Нефелим… Зохар… Хокма… Даат… Бина… Гаскала… Маскилим… Зохар… Гаскала… Маскилим…
По всей комнате сразу распространился тяжелый сладковатый дух. «А-а… – тут же сообразил Валентин. – Знать, в чаше была не простая солома. Опять конопля… Вот вам и все просвещение! Наркоманы хреновы! Накурятся анаши до опупения – вот им высшие силы и мерещатся». Валентин порыскал взглядом по сторонам и, обнаружив в пределах досягаемости серебряное блюдо с орехами, стоящее на комоде, накрыл этим блюдом свою чашу.
Царица уже перестала выкрикивать волшебные слова. Она, как и ее товарки, сидела сгорбившись, чуть ли не уронив голову в дымящую перед ней чашу. «По-моему, им уже очень хорошо», – решил Валентин. У него у самого от этого сладковатого дурмана уже начинала кружиться голова. Он подождал для верности еще с минуту и вышел из комнаты. Ни царица, ни другие девицы даже не дернулись в его сторону.
Коридор был пуст. Лучшего случая для вылазки и не придумаешь. Несомненно, Валентин понимал, что это авантюра. Мужик, болтающийся по зданию, в котором обитают одни женщины, не может остаться незамеченным. К тому же за какой из множества дверей ему искать пресловутого мага? Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского.
Валентин приоткрыл одну дверь, заглянул внутрь. Пусто. Следующую – пусто. Следующую – черт, судя по роскоши обстановки, это спальня царицы. Сюда бы ему вообще незачем соваться. Если застукают здесь, обвинят в каком-нибудь злоумышлении либо на жизнь, либо на честь царицы. Неизвестно, что хуже.
До следующей двери идти пришлось далеко, да еще и за угол завернуть. Заглянув туда, он обнаружил что-то вроде кастелянской. По стенам длинной узкой комнаты стояли стеллажи, заваленные стопами постельного белья. Он уже хотел закрыть дверь, как вдруг из-за одного из стеллажей выглянула девушка и, увидев Валентина, ойкнула.
Это была та самая девушка, которая зажигала «солому» в чашках.
– Царица велела привести учителя, – ляпнул он первое, что пришло на ум.
– Вам, сударь, нельзя одному здесь…
– Потому вот и зашел к тебе.
– Идите за мной, сударь. – Она повела его по коридору, поднялась по лестнице еще на этаж и, остановившись перед дверью, сказала: – Вот.
– Ты иди, мне с учителем поговорить надо. На обратном пути я зайду за тобой, – велел Валентин и исчез за дверью.
В маленькой комнатушке, в которой только и умещались что узкая кровать и небольшой стол с двумя стульями, сидел мужик с ухоженной шкиперской бородкой, но без усов. Его большие костлявые кулаки лежали на столе. В одном кулаке он держал длинную дымящуюся трубку, а вторым сжимал ручку огромной, величиной с добрый жбан, глиняной кружки.
– Доброго здоровья, сударь! – поздоровался Валентин с незнакомцем.
Услышав голос, тот поднял опущенную на грудь голову и повернулся в сторону Валентина.
Между полузакрытыми веками белели белки его глаз. Он поднял руку, поднес трубку к губам и, затянувшись, выпустил к потолку клуб дыма. На какое-то мгновение между веками показались его зрачки.
– Я есть Елисеус Бомелиус. Из Голландия… Ты кто?
Рука с трубкой опустилась на стол, и поднялась рука, держащая кружку. Голландец отхлебнул из нее и со стуком поставил на стол. «Вот она откуда, конопля-то, – сообразил Валентин. – Обдолбанная Голландия! Они, оказывается, и в шестнадцатом веке на этом деле специализировались!»
– А я русский царь Иван! – заявил он. – Ты маг?
Зрачки голландца вернулись на место.
– Д-да? Ц-царь? А я есть маг… – И зрачки вновь закатились под верхние веки.
Валентин подсел к столу и без особого труда освободил мага и от трубки, и от кружки с пивом.
– Эй, эй… – Валентин потряс мага за руки. – Скажи мне, ты знаком с пастором Веттерманом? – То, что голландец был под кайфом, обнадежило Валентина. В таком состоянии маг мог выболтать весьма важные сведения, которых ни за что из него не вытащить, когда он будет трезв. – Эй, эй, не засыпай! Говори, Елисей, говори!
Зрачки голландца снова показались из-под век.
– Веттерман…
В этот момент дверь комнаты распахнулась, и в комнату ворвались две охранницы. Они навалились на Валентина и, заломив ему руки, потащили на выход.

XI

Царицыны охранницы, так называемые амазонки, оказались сильны и проворны, как сто чертей. Как ни брыкался Валентин, но вырваться из их цепких лап ему не удалось. Так с завернутыми за спину руками и довели его до дверей и выставили из терема, как ни орал Валентин, что он царицын гость, что она его за учителем послала и тому подобное.
Под насмешливыми взглядами двух других валькирий, стерегущих вход в терем, ему оставалось только поправить на себе одежду и отправиться домой. А ведь все начиналось так здорово, так многообещающе… И с царицей общий язык удалось найти, и черного мага разыскать. И маг этот самый как раз под кайфом оказался, только раскалывай его… Но, видимо, эта симпатичная девчушка, приведшая Валентина к магу, его и заложила. Царица здесь ни при чем, она сейчас с высшими созданиями общается, и, судя по принятой ею дозе, прообщается до самого вечера. Выставить же вон незнакомца – это инициатива этих здоровых дурищ-охранниц.
По дороге домой Валентину оставалось лишь утешать себя мыслью о том, что начало положено, и это – главное. Завтра он вновь заявится к царице и не мытьем, так катаньем добьется от нее разрешения общаться с Бомелием. А уж в том, что ему удастся разговорить голландца и вытащить из него нужную ему информацию, Валентин не сомневался.
Василиса уже ждала его дома, но по интересующему Валентина вопросу мало что могла ему поведать. Вчера Иван, как и предвидел Валентин, лыка не вязал, да и сегодня был немногим лучше.
– Когда я уходила, – рассказывала Василиса, – он только и смог, что в плечо мне ткнуться. Ни бе, ни ме, ни кукареку, ни слова, ни полслова, только башкой трясет да кулаками глаза трет. Я его рассольчиком напоила, бруснички моченой ему дала, а он после этого опять спать завалился. Не знаю… Может, к обеду и оклемается чуток. А не получится у тебя поговорить с Иваном сегодня – так я ночью у него все про эту женитьбу вызнаю. Не беспокойся, Михайла, будет тебе что завтра царице рассказать.
Да, неудачный сегодня день получался у Валентина, все важное откладывалось на завтра. Но только Валентин собрался наконец-то позавтракать сегодня, как вновь появился посыльный из дворца. На этот раз Валентина срочно требовали к Никите Романовичу.
Никита Романович был не один. Человека, присутствовавшего у него в кабинете, Валентин никогда раньше не видел, но опознал его сразу же. Уж очень он был похож на своего старшего брата, царя Иоанна, ставшего Блаженным. Такой же высокий, с удлиненным благородным лицом, горбоносый… Но, в отличие от Блаженного, был он не столь широкоплеч, не так крепок телом, что ли…
– Здравствуйте, ваши высочества, – поздоровался Валентин с царскими дядьками.
Но ответ последовал не оттуда, откуда он ожидал, а из-за спины.
– Здорово, Михайла! – Валентин обернулся и поклонился входящему в комнату царевичу. Выглядел он, вопреки рассказу Василисы, достаточно бодро. Видимо, рассольчик и лишняя пара часов сна помогли. – Здравствуйте, дядюшки! – поздоровался он и с родственничками.
Подошел к столу, сел на единственный свободный стул. Валентин так и остался стоять у дверей, смиренно сложив руки перед собой. Сесть ему никто не предложил, да и не на что уже было.
– Здравствуй, племянничек, – ответствовал князь Юрий Долгорукий. – С днем рождения тебя.
– А что же это ты, дядюшка Гюрги, вчера не приехал? – с обидой спросил Иван. – Забыл небось?
– Ни в коем случае, дорогой племянник, – ответил князь Юрий. – Дела меня вчера в Москве задержали. Столь важные дела, что, едва закончив их вчера, я сразу же сюда устремился. Всю ночь ехал…
Тут в разговор вступил Никита Романович, причем обращался он не столько к племяннику, сколько к земскому послу.
– Боярин Челяднин – изменник, как мы и говорили. Он готовит в Москве заговор. И хотят московские бояре царевича Ивана убить и ставленника своего на престол возвести!
– Есть доказательства? – сухо и по-деловому спросил Валентин. – А то прошлый раз тоже толковали про измену, а на деле оказалось, что подметные изменнические письма отсюда, из слободы происходят.
– Есть доказательства! – с пафосом воскликнул Никита Романович. – Вот! – И он указал на князя Юрия. – Человек князя присутствовал на тайном собрании дома у Челяднина. И там не один Челяднин, там многие московские бояре были. И постановили эти воры и изменники идти походом на слободу и взять ее в осаду. А в Москве одних стрельцов только пять тысяч! Да у каждого боярина слуг хватает! Да из вотчин решено детей боярских и дворян призвать! И как обложат они слободу осадой, чтобы даже мышь не проскользнула, пошлют гонцов в Ярославль и другие города, чтобы и оттуда бояре с военной силой прибывали. И тогда уж объявят нового царя.
– Кого? – быстро спросил Иван.
– Старицкого Владимира Андреевича.
Иван скептически хмыкнул.
– Его они могли провозгласить еще в самом начале, четыре года назад.
– Тогда не сообразили, растерялись шибко, – возразил Никита Романович.
– А теперь наконец сообразили? – Дядюшкины объяснения ничуть не поколебали Иванова скепсиса. – Если уж меня отстранять от трона, так или иначе, и вспоминать всех, кто на него право имеет, то дядюшка Гюрги на ступеньку ближе стоит. Он все-таки родной брат моего отца, а Владимир Андреевич – двоюродный.
– О чем ты говоришь, Иван! – возмутился Долгорукий. – Ты меня в чем подозреваешь? В предательстве?
– Ни в чем я тебя не подозреваю, дядюшка Гюрги. Но и в боярские козни не верю. Ну собрались, ну поговорили… Пустое все! Я уж дяде Никите давно говорю: чтобы не было козней и заговоров, на царство мне венчаться пора! Мне уже четырнадцать! Незачем дальше тянуть!
– Батюшка твой в семнадцать лет венчался на царство, – попробовал урезонить племянника Долгорукий. – И тоже ох непростая обстановка была…
– Батюшка мой от своего народа не бегал и по всяким слободам не отсиживался. И у него Сильвестр с Адашевым были! А у меня – только вы, дядюшки…
Сказанное царевичем задело и одного, и другого. Но если Долгорукий лишь скривил губы в горестной ухмылке, то обиженный Никита Романович не удержался от нравоучений:
– Мал ты еще о таких вещах судить! Сейчас не препираться с нами надо, а думать, что боярскому заговору противопоставить.
– Делайте что хотите… – Иван устало, будто после долгой, тяжелой работы, махнул рукой.
– Что скажешь, земской посол? – спросил прокурорским тоном Никита Романович. – Ты, помнится, говорил, что сама земщина накажет Челяднина, если вина его доказана будет.
– Я от своих слов не отказываюсь. Только доказательств не вижу. Где хотя бы человек князя Юрия, на боярском собрании присутствовавший? Я могу с ним поговорить?
Князь Юрий, видимо, посчитал ниже своего достоинства отвечать на подобного рода вопросы. Вместо него, возмутившись столь неуважительным отношением посла, ответил Никита Романович:
– Ты что же, светлейшему князю не веришь?
– Верю, безусловно верю. Но светлейшего так же могли ввести в заблуждение недобросовестные люди, как и вас, Никита Романович. Ведь подвел же вас кто-то в той истории с подложным письмом… А так… Я от своих слов не отказываюсь. Давайте съезжу в Москву и сам досконально все там разузнаю. А после вам доложу.
– Пока будешь ездить да разузнавать, может уже поздно быть. Ладно, иди, Михайла.
Валентин вышел в коридор, отошел от двери на несколько шагов и остановился. Зачем его вызывали, он так и не понял. Поставить в известность о новых якобы происках Челяднина? Напомнить об обещании разобраться с Челядниным в случае его виновности? «Почему же тогда он меня в Москву не пустил? – подумал Валентин. – А может быть, все это – спектакль для царевича Ивана? Спектакль с целью добиться от него послушания? Вполне возможно. Напрягает он, видимо, Никиту Романовича своим требованием ускорить венчание на царство. Вот и решили они его попугать».
Царевич надолго не задержался. Самый походящий момент для разговора – рядом с царевичем никого, кроме охраны.
– Ваше величество, – начал свою речь Валентин, – признайтесь, вы верите в измену Челяднина?
– Да ну их… – Иван махнул рукой. – Прошлый раз письмо это изменническое Федька писал. Я его руку узнал. И сейчас наверняка нечто похожее они придумали. Дядька Гюрги пляшет под дудку дядьки Никиты. А дядьке Никите страсть как не хочется меня из-под своей руки выпускать. Я же назло ему заявил, что хочу поскорей жениться и на царство венчаться.
– Я вчера случайно услышал, что есть уже указ о сборе невест со всей Руси. Это правда?
Царевич рассмеялся.
– Это Афонька Вяземский выдумал и всем дружкам своим ближним растрепал. А те уж – дальше. Мол, соберет царевич на смотрины полторы тыщи девок, то-то нам раздолье будет. Вчера же этот слух и до дядьки Никиты дошел. Он встревожился, спрашивает: «Это что еще за указ? Какие невесты? Почему я ничего не знаю?» А я, видя, как он напугался, решил еще масла в огонь подлить. «Я Висковатому велел указ тот подготовить, – говорю. – Жениться хочу». Ох он взвился… А я теперь и думаю… То он мне обещал, что в пятнадцать лет я венчаться на царство буду, а сегодня… Слышал, что было сказано? Отец, мол, твой в семнадцать лет на царство венчался. Не желает меня дядька из-под своей руки выпускать. Так и хочет продолжать править от моего имени. – Здесь Иван покачал головой. – Так если бы правил толком… А то – со всеми в ссоре, ото всех прячется… Я ведь до недавнего времени считал, что все мое царство между Костромой, Ярославлем и Москвой заключено. Это ты, Михайла, мне глаза открыл. Землища огромная!.. И везде нестроенье и неурядицы. И все оттого, что отеческой заботы нет. А мы тут от людей прячемся. Нет, право слово, мне мысль – собрать невест и жениться поскорей – очень даже понравилась. Женюсь и потребую от опричной думы скорейшего венчания на царство. Женатому человеку уж не скажут, что он еще мальчишка. А если они будут против…
– Тогда вас, ваше величество, поддержит боярская дума. Не сомневайтесь, я это гарантирую. И разделению на опричных и земских тогда конец, все ваше будет, ваше величество.
– Думаешь? – засомневался Иван.
– Я уверен, ваше величество.
– А дядьки мне все о каких-то происках бояр рассказывают, об их изменах… Вот и сейчас с этим Челядниным… «Возьмут, – убеждают меня, – слободу в осаду бояре. Запасов мало у нас здесь. Все с голоду передохнем. Спрятаться тебе на время надо».
– Опять спрятаться? Куда?
– «Поезжай, – говорят, – на богомолье, по монастырям. И дружину в тысячу человек бери с собой. В открытом поле это сила. В случае чего они тебя охранят. Попутешествуешь пару месяцев, а там видно будет». Не хочу ехать, это они нарочно придумали, чтобы я действительно не начал невест собирать.
– Ваше величество, а как же царица Мария? Или вы ее уже и не рассматриваете как возможную кандидатуру?
Царевич пожал плечами и скривил губы.
– Н-не знаю. Я как-то привык к тому, что когда-нибудь она станет моей женой. А какая она и по нраву ли мне, я не задумывался. Она всегда во всем слушается дядюшку, а мне уж больно по сердцу пришлась мысль со сбором невест. Это поможет мне приблизить венчание на царство. Мария же из дядюшкиной воли никогда не выйдет. Значит, она мне не помощница.
Стараясь не показывать охвативших его эмоций, Валентин торжествовал. Не пропали даром его старания, та работа, которую он ежедневно проводил с царевичем, вливая в него информацию, как яд, дозированно, по чайной ложечке. И вот тебе, пожалуйста, царевич наконец созрел. Он уже готов пока неоткрыто, исподволь, используя хитрость, но бунтовать против всесильного дядюшки Никиты Романовича.
– Но в принципе вы, ваше величество, против нее как жены и вашей царицы, возражений не имеете?
Иван лишь вновь пожал плечами.
– Н-нет… А что?
– Удивительное совпадение! – воскликнул Валентин с таким жаром, что Иван с удивлением поглядел на него. – Дело в том, что я сегодня был у нее. Она давно обещала познакомить меня с каббалой, алхимией и прочим, – пояснил Валентин. – Вот сегодня и прислала за мной.
– Ты веришь в это?.. – с удивлением спросил Иван.
– Для того чтобы верить или не верить, надо было для начала хотя бы увидеть, что это такое.
– Увидел?
– Увидел. Чепуха полная. Правда, я не все еще видел…
– Все остальное, чего ты не видел, такое же. Спросил бы у меня – я бы тебе рассказал. Она воображает из себя колдунью, сведущую в магии и прочем. Смешная она. Хотя многие воспринимают это всерьез и боятся.
– Но вы же не сомневаетесь, ваше величество, что маги и магия действительно существуют? – скромно поинтересовался Валентин.
– Конечно, существуют. Но она к ним не относится.
– Но то, что она говорит вслух, церкви очень не понравится. Вы бы поговорили с ней, ваше величество, чтобы царица была немного посдержанней.
– Хорошо. Как-нибудь при случае.
– Так вот, ваше величество… В разговоре со мной царица обронила ненароком, что не видит вас совсем, и теперь уж и сама не уверена, каково ее положение во дворце. То ли она вдова вашего покойного брата, то ли ваша невеста… Мне показалось, ваше величество, что царица только и мечтает о том дне, когда пойдет с вами под венец. И желает, чтоб этот день наступил как можно скорее. И ради этого она даже готова ослушаться вашего дядю.
– Думаешь?
– Мне так кажется. Я почти уверен в этом. И здесь, ваше величество, предложение ваших дядюшек, так сильно вам не понравившееся, оказывается весьма кстати. Говорят вам отправляться на богомолье – так отправляйтесь. Только скажите им, что возьмете с собой и царицу Марию. Мол, если уж вам спасаться от возможной осады и голодной смерти, то и царицу необходимо спасать. А там… Дорога дальняя, времени у вас будет много и для того, чтобы сказать что-то, и выслушать ответ, и обдумать его. Главное, не будет над вами, ваше величество, дядюшкиного надзора.
– А Федька?
– А что Федька? Кто он такой? Холоп, пес… Это здесь он сила, когда рядом с папенькой своим, а там, откуда до папеньки многие сотни верст, он никто. Пнул его посильнее, прикрикнул – да и ладно. В поездке же, пока суд да дело, глядишь, и царица Мария согласится обвенчаться с вами, ваше величество.
– Тайком? – ужаснулся царевич.
– Почему же тайком? С вами тысяча человек сопровождающих будет. Если же надумаете устроить венчание в каком-нибудь монастыре, то и все его насельники будут на венчании присутствовать, а если в каком-нибудь городе – то все горожане. В любом случае событие это будет открытым, прилюдным и праздничным. Никто после этого не сможет упрекнуть вас в том, что вы венчались тайно. А что до ваших дядюшек – то они сами в том виноваты: отправили вас с царицей в путешествие, а сами в слободе остались. Вас же с царицей во время богомолья потянуло друг к другу неудержимо… Дело-то молодое.
Со стороны Валентин, нашептывавший это царевичу, выглядел как змей-искуситель, соблазнивший праматерь человеческую Еву вкусить от плода познания добра и зла. Подкреплялась эта аналогия еще и тем, что царевич Иван не меньше Евы желал соблазниться и нарушить запреты.
– Знаешь что, Михайла… – Царевич улыбнулся во весь рот, лихо подбоченился и вообще приобрел вид молодецкий и необычайно довольный. – Вернусь-ка я к дядюшкам и дам свое согласие отправиться на богомолье.
– А я тогда сбегаю к царице – передать ей эту новость. Пусть начинает собираться… Так, ваше величество? Вам-то на сборы сколько нужно времени?
– Ну, день-два, думаю, понадобятся.
– А царице небось никак не меньше недели, – предположил Валентин.
– Вроде того, – согласился с ним Иван. – Вот через неделю, скажу дядюшкам, и выедем.
– Вы только, ваше величество, – посоветовал напоследок Ивану Валентин, – не забудьте состроить вид грустный и озабоченный.
С этим напутствием Иван вновь отравился к дяде, а Валентин заспешил к царице. Но чем ближе он подходил к ее терему, тем отчетливее осознавал, что к царице идти сейчас бессмысленно. Мария сейчас – абсолютно невменяема. Ее приближенные – тоже, а доверять ценную информацию кому ни попадя Валентину совсем не улыбалось. По всему выходило, что надо идти к князю Черкасскому, а уж он-то пусть как хочет, так и доносит до своей сестрицы важную новость.
Валентин на всякий случай пробежался по всем местам во дворце, где мог быть Черкасский, но нигде не застал не только его, но и никого другого из опричного «рыцарства». Дворец, казалось, вымер, лишь охрана на своих местах да кое-где попадается прислуга. Оно и понятно: братья-«рыцари» после вчерашней пьянки, затянувшейся чуть не до утра, дай бог, к обеду только глаза продерут.
Князя Черкасского Валентин застал дома. Приняла его хозяйка, а через несколько минут появился и сам князь, видимо недавно выбравшийся из постели и спешно, по случаю прихода нежданного гостя, одевшийся и приведший себя в порядок. Появлению Михайлы Митряева он нисколько не удивился, как будто тот не в первый раз захаживает к нему домой без приглашения.
– Позавтракай со мной, Михайла, – предложил он. – Я предпочитаю плотно позавтракать, ибо, выходя из дома, никогда не знаешь, как день сложится и удастся ли еще порадовать свой желудок.
– С удовольствием, – согласился Валентин. – Я сегодня уже дважды за стол садился и вставал голодным. Все дела никак не давали… Надеюсь, что уж в третий раз мне ничто не помешает. А ты, князь, по делам собираешься сегодня из дому или как?
– Сам не знаю. – Черкасский сделал приглашающий жест. Прислуга уже успела накрыть стол, и виночерпий как раз наполнял кубки пенящимся напитком. – Заседания опричной думы сегодня вроде быть не должно, но на всякий случай думал сходить во дворец, поглядеть, что там да как.
Они сели за стол, подняли кубки.
– За здоровье царевича! – предложил тост Черкасский.
Хозяин с гостем осушили кубки и принялись за еду.
– Хочу поблагодарить тебя, князь, – сказал Валентин, прожевав кусок. – Уже с утра царица прислала за мной.
– И как? Был толк?
– Да. Царица готова принять предложение царевича, только бы он не начинал процедуры выбора невесты.
– Хорошо. Ишь какая сговорчивая стала… Не узнаю свою сестрицу. А с царевичем ты говорил?
– И с царевичем говорил, и с его дядьями.
– Что, Долгорукий здесь?
– Приехал сегодня утром. Но погоди, князь, обо всем по порядку. Ты своими ушами слышал вчера, как царевич решился проверить Никиту Романовича, потребовав скорейшего венчания на царство.
– Слышал, конечно, – подтвердил Черкасский.
– И то, как дядюшка встретил его слова, ему не понравилось. Он считает, что, откладывая венчание Ивана, Никита Романович действует не в его, а в своих интересах.
Князь Черкасский плотоядно ухмыльнулся.
– Кто бы сомневался… Сейчас говорит – до пятнадцати, потом скажет – до шестнадцати…
– Сегодня в беседе царевича с дядьями уже прозвучало число «семнадцать».
– Ох и жук же Никита Романович…
– Тогда царевич решил слегка припугнуть дядюшку. Он велел Афоньке Вяземскому распустить слух об известном тебе указе. А уж князь Вяземский тут постарался. И так постарался, что за несколько часов слух этот дошел не только до наших с тобой ушей, но и до ушей Никиты Романовича.
– Ах, так это только слух…
– Слух-то слух, но царевич действительно полон решимости жениться как можно скорее. И если царица Мария не поддержит его в этом стремлении, то он может осуществить и то, что сейчас является всего лишь слухом.
Расслабившийся было Черкасский вновь напрягся.
– Ты после беседы с царевичем не говорил вновь с царицей?
– Нет, князь. Думаю, это надо сделать тебе. Женитьба все-таки дело семейное. Одно дело говорить об этом предварительно (для такой роли и я сгожусь) и совсем другое – когда, где и как свадьбу устраивать.
Черкасский всполошился.
– Погоди, погоди, Михайла… Надеюсь, он не завтра собирается венчаться?
– Нет, не завтра. Но, как мне показалось, в самом ближайшем времени. Тем более что Никита Романович дает ему тысячу дружинников и отправляет на богомолье. Пока над ним не будет дядькиного надзора, царевич и хочет все это провернуть, чтобы оставить Никиту Романовича с носом.
Так частенько случается в жизни. Человек чего-то желает, строит планы и всячески добивается желаемого. Кажется, он горы готов свернуть, лишь бы получить заветное. Но когда это самое желаемое вдруг неожиданно сваливается на него, человек частенько оказывается не готов к этому. Примерно в таком же положении оказался и князь Черкасский. На что он только не был готов, лишь бы выдать сестру за царевича Ивана, а когда оказалось, что до свадьбы один шаг, он растерялся.
– Как же так, Михайла… У нас, оказывается, свадьба на носу, а ничего еще не готово…
Как будто для свадьбы так уж много и нужно. Слава богу, наличествует главное – желание сторон воссоединиться. Все остальное уже мелочи. Впрочем, царственные мелочи, ибо речь все же идет о царской свадьбе.
– Да не беспокойся ты так, князь. Все образуется. Ты поезжай вместе с молодыми на богомолье. Дай им вначале время друг с другом договориться, а уж как они тебе свою волю выскажут, так начинай действовать. Выбери город какой-нибудь либо монастырь – и поезжай туда заранее. Там все и устроишь. Люди помогут. Только…
– Что «только»?
– Не говори о свадьбе никому заранее. Разве что уж очень далеко заберешься отсюда. Сам понимаешь… Если гонцы-скороходы эту весть Никите Романовичу принесут, он из шкуры собственной выпрыгнет, всех лошадей перекладных вусмерть загонит, а венчанию царевича помешает.
Князь Черкасский ненадолго задумался.
– Получается, что эдак я себе злейшего врага на всю жизнь наживу в лице Никиты Романовича, – медленно, как бы обсасывая каждый слог – каков он на вкус, – проговорил он.
Еще не хватало, чтобы князь – из осторожности ли, из страха ли – включил задний ход. Такого Валентин допустить не мог, поэтому решился стегнуть по самому болезненному месту – по феодальной гордости.
– Ты, видно, позабыл, князь, кто такие Черкасские и кто такие Захарьины. Давно ли потомки прусских мелкопоместных вотчинников сравнялись в достоинстве и доблести с потомками египетских султанов? – Черкасский аж зубами заскрежетал и лицом враз посерел, услышав такое. Но, стегнув по больному месту кнутом, Валентин тут же обильно полил его сладким елеем: – Никита Романович до тех пор силен, пока правит именем племянника своего. Когда же на Руси вновь воцарится царь-самодержец, он тут же превратится в третьеразрядного бояришку, каким и был ранее. Ты же, князь, будешь за царским троном стоять и нашептывать царю на ушко, как и приличествует представителю столь древнего и славного рода. А чтобы никакой заминки не случилось, надо будет перед венчанием Федьку Романова… – Валентин сделал рукой некое неопределенное круговое движение.
– Убить? – уточнил Черкасский.
– Зачем пачкать кровью начало нового царствования? Нейтрализовать… Посадить куда-нибудь под охрану, за хорошую решетку. А молодым после венчания, не заезжая в слободу, ехать в Москву. Там, говорят, кремль уже достроен. А в нем и палаты царские, и храмы благолепные… В Москве же и венчаться на царство. Все для этого там наличествует. И патриарх там, и ближайший Иванов родственник.
– Долгорукого имеешь в виду?
– Его самого.
– А как же Никита Романович?
– Черт с ним, пусть себе сидит в слободе.
Нарисованная Валентином перспектива настолько приглянулась Черкасскому, что он даже заулыбался. Но тут, видимо сообразив что-то, улыбаться перестал.
– А если Никита Романович поедет с нами на богомолье? Тогда как быть?
– Нет, не поедет. Они с Долгоруким сочинили для Ивана страшную байку, чтобы на долгое время отправить его из слободы. Якобы бояре московские хотят слободу осадить. Вот дядья его, таким образом, и спасают. И ты, князь, настаивай на своем отъезде, если станут тебя останавливать. Басманова же необходимо здесь оставить. Он – знатный вояка. Как же без него слободу оборонять? Ладно, князь. Благодарствую за хлеб-соль. Пойду к себе, а ты уж, будь добр, не позабудь сходить к царице и предупредить ее, чтобы начинала собираться.
Последнюю фразу Валентин мог и не произносить, ибо Черкасский, как боевой конь в предчувствии битвы, уже рыл копытом землю, стремясь как можно быстрее умчаться к родимой сестрице.

Отъезд царевича на богомолье состоялся через два дня. Произошло это событие весьма буднично, будто царевич не на несколько месяцев слободу покидает, а на пару-тройку дней в набег на близлежащие земские села собирается. Этот выезд из слободы если и отличался от любых других, то только многолюдством дружины, последовавшей за царевичем. Из тысячи трехсот дружинников, постоянно квартировавших в слободе, тысяча двести отправились с Иваном. А еще за ним последовала царица Мария со всем своим гаремом, включая амазонок. Уехал с ними и глава опричной думы князь Черкасский. А Никита Романович и Басманов-старший с сотней воинов остались «оборонять» слободу.
Валентин торжествовал. Внешне, правда, он никак не демонстрировал положительных эмоций, буквально захлестывавших его. Еще бы ему не радоваться! Ведь все получилось как нельзя лучше. Разагитированный и распропагандированный им царевич покидает наконец-то слободу, вырываясь из жестких рамок контроля, установленного над ним Никитой Романовичем. Царица же выскальзывает из-под опеки Бомелия, выпадая из цепочки Рыбас – Бомелий – царица – Никита Романович. Теперь Никита Романович должен будет контактировать с Бомелием напрямую. Хотя, может быть, они и раньше держали связь напрямую, а у царицы Никита Романович лишь прятал от всех «черного мага».
Князь Черкасский, сопровождающий царевича с царицей, стал Валентину если уж и не другом, то союзником и доброжелателем – точно.
Пока Никита Романович сидит в слободе, поддерживая на расстоянии связь с Рыбасом, царевич Иван женится на Марии и венчается на царство. А князь Черкасский обязательно присмотрит, чтобы именно так оно и было. Лицо он заинтересованное, сделает все в лучшем виде. И помогать ему в этом не нужно. Излишней настойчивостью все можно только испортить. Так Валентин и написал в донесении, отосланном голубиной почтой в Ярославль.
В нем он подробно описал и новые происки против боярина Челяднина, и о желании царевича побыстрее жениться и венчаться на царство, и о том, как отнесся к этому Никита Романович, и о путешествии, в которое отправился царевич. Одним словом, все идет как нельзя лучше. Процесс контролируется, и лучше к царевичу сейчас не лезть и боярских делегаций из Ярославля на его розыски не отправлять. Пусть царевича принимают люди на местах, и даже если Ивановы опричники где и набезобразничают немного, то внимания на это не стоит обращать и ссор и конфликтов из-за этого раздувать не следует. Нынешнее богомолье царевича через пару месяцев должно закончиться в Москве его венчанием на царство и, соответственно, падением всесильного регента Никиты Романовича Юрьева-Захарьина. Поэтому Прозорову и боярской думе ничего предпринимать в данный момент не нужно, а надо лишь обождать пару-тройку месяцев, и все утрясется само собой.
Народу в слободе, и во дворце в частности, стало существенно меньше, и соответственно повысились шансы найти Бомелия. Если же царица с одобрения Никиты Романовича оставила «черного мага» на своей половине, то задача еще больше упрощается. Надо лишь ключи подобрать к замку той двери, что преграждает путь на женскую половину. Мастеровому Третьяку такое задание вполне по силам. А если расколоть «черного мага» – то вот тебе прямая ниточка к Рыбасу.
Такие мысли теснились в голове у Валентина, когда он наблюдал за колонной опричников, покидавших слободу вслед за царевичем Иваном. Конечно, лучше всего ему было бы сейчас оказаться рядом с царевичем. Тогда, как представлялось Валентину, он уже через две недели, стоя рядом с патриархом, венчал бы Ивана на царство. Но он отдавал себе отчет в том, что Никита Романович его из слободы не выпустит и с царевичем один на один не оставит. Что Иванов дядька и подтвердил в личной беседе за день до отъезда царевича.
– Царевич уезжает на богомолье. Знаешь?
Принимал Валентина Никита Романович один, без свидетелей. Беседы их в таком формате всегда протекали неформально и, можно даже сказать, дружески.
– Уже слышал, – ответил Валентин. – Надолго?
– Как получится. Ты, конечно, хотел бы поехать вместе с ним.
– А разве можно?
Никита Романович рассмеялся, а вслед за ним рассмеялся и Валентин.
– Ох, нравишься ты мне, Михайла… – Никита Романович покачал головой. – Хотел бы я, чтобы у меня был племянник такой, как ты.
– Я бы тоже от такого дядьки не отказался.
И они вновь рассмеялись.
– Придется тебе все же остаться, Михайла. Пока царевич путешествует, побудешь у меня в заложниках. На тот случай, если московские бояре слободу в осаду возьмут.
– Я, Никита Романович, этого Челяднина и знать не знаю, что он за человек. Но, несмотря на свое незнание, все же не верю, что он и другие московские бояре способны на такое безумство.
Никита Романович лишь руками всплеснул.
– Ну вот… Не веришь и останешься в слободе. А я верю. И царевич поверил, потому и уезжает.
– Так если слободе предстоит осада, почему же вы всех воинов вместе с Иваном отправляете?
– Откуда такие сведения?
– Слышал. Народ болтает…
– Ну, во-первых, не всех. Сотня в слободе останется, а во-вторых, я уже гонцов разослал, чтобы те три сотни дружинников, что по своим имениям живут, в слободе собирались. Четырех сотен для обороны хватит. А ты что же предлагаешь? Царевичу без охраны путешествовать?
– Ничего я не предлагаю, – возразил Валентин. – Все, что я мог вам предложить, уже предлагал ранее. Вы же все не соглашаетесь. Непонятно, правда, почему. Тогда бы не пришлось путешествовать царевичу по собственной стране в сопровождении столь многочисленной стражи.
Никита Романович тяжело вздохнул.
– Не время еще, Михайла, не время.
– А когда оно настанет, время-то, Никита Романович?
– Надеюсь, что скоро.
Валентину развить бы эту тему – и, глядишь, удалось бы узнать что-нибудь полезное для себя, но он, уже разуверившись в эффективности попыток перетянуть на свою сторону царского дядьку, предпочел свернуть разговор.
С отъездом царевича официальная жизнь во дворце отнюдь не замерла. Ежедневно Никита Романович собирал совещание, названное им Малым советом. Кроме самого Никиты Романовича там присутствовали Басманов-старший, казначей Фуников, хранитель царской печати дьяк Висковатый и, как величал его про себя Валентин, шеф местной тайной полиции Яковлев-Захарьин. К своему большому удивлению, был зван в этот узкий круг и земской посол Михайла Митряев. Собирались с утра, после завтрака, просиживали несколько часов, убивая время в бесчисленных разговорах – как пустопорожних, так и деловых, касающихся каждодневной жизни слободы. Потом шли в обход по слободе, заканчивая трудовой день обедом у все того же Никиты Романовича. На сем заседание Малого совета заканчивалось, члены его расходились по домам – подремать часок-другой после сытного обеда, а у Валентина наконец-то появлялась возможность пошнырять по дворцу в поисках «черного мага» Бомелия. Первым делом он постарался проникнуть на запертую половину царицы. Третьяк, приведенный им во дворец, снял слепки с нужных замков и изготовил соответствующие ключи. Так у Валентина появилась возможность проникать в царицын терем. К своему великому сожалению, он не только не обнаружил там Бомелия, но не нашел даже следов его пребывания.
Дона Альбу, Силу и Ероху Басманов, ссылаясь на нехватку воинов для охраны слободы, привлек к несению службы наравне с опричными, чему ни они сами, ни Валентин, естественно, не противились. Остальные члены Валентиновой команды из остатков материалов от изготовления первого воздушного шара под командой Василисы строили второй такой же аппарат.
Валентин, являясь каждое утро, как на службу, в пресловутый совет, мечтал наконец-то не увидеть осточертевшего ему Фуникова. Уж слишком долгим оказался период ожидания новой встречи с Марфой. Если бы еще не Ероха, постоянно напоминавший ему о ней… Но Ероха не мог не напоминать Валентину о Марфе, ибо делал он это не по вредности либо жестокосердию своему, а совершенно невольно. Присутствие дома Фуникова мешало его жене, но совершенно не мешало служанке его жены Весне чуть ли не через день тайно водить в казначеев дом своего дружка Ероху. Вот Валентин и раздражался, глядя на довольную, враз поглупевшую физиономию друга, влюбившегося, похоже, всерьез в смазливую служанку. И самую ценную информацию друзья в этот период добыли не во дворце, а именно в доме казначея. Если бы еще истолковали ее правильно и применили, сообразуясь с обстоятельствами момента, глядишь, и удалось бы избежать последующих ошибок.
Весна не впускала своего дружка через парадный вход в дом, а ждала его у калитки и вела потом мимо хозяйственных построек в дом. Туда они попадали через черный ход, ведущий в подклет. В подклете же и располагались, не поднимаясь на верхние этажи. Встречи их теперь проходили не в комнате Весны, а в каком-то хозяйственном помещении, приспособленном хитроумной горничной под временную спальню. В подклете они чувствовали себя вольготно, не боясь никого встретить либо разбудить нечаянным звуком. Две стряпухи, работавшие на кухне и вообще исполнявшие почти всю работу по дому, ночевать уходили во флигель, а конюх и кучер, жившие при конюшне, сюда приходили только поесть. Подклет был пуст и весь находился в распоряжении влюбленной парочки. Да и во всех остальных помещениях большого двухэтажного дома на ночь располагались лишь трое. Казначей и казначейша, каждый в своей спальне на втором этаже, и казначеев лакей, обитавший в своей комнатке рядом со спальней Фуникова. На первом этаже, прямо под спальней казначейши, находилась комната Весны. Когда горничная была нужна своей хозяйке, та дергала шнурок, а в комнате у Весны звенел колокольчик.
Весна как-то разочек спросила у хозяйки разрешения привести в дом Ероху. Та хоть и нехотя, но разрешение дала. В дальнейшем Весна решила не испытывать судьбу и к хозяйке за разрешением больше не обращалась. Вместо этого она умудрилась пропустить шнурок, идущий от хозяйки, в подклет и скрытно протянула его до нужной ей комнаты.
Не часто, но иногда случалось, что чертов колокольчик звонил в самое неподходящее время, и тогда разгоряченная Весна, отпихивая от себя потного Ероху, срывалась с ложа любви и мчалась к хозяйке, на ходу натягивая на себя рубаху. Но это были хоть и досадные, но мелочи. В целом же ничто не мешало их чувству разрастаться, захватывая целиком и без остатка, как пламя костра, жадно пожирающее соломенное чучело Масленицы.
Весне нравилось помечтать об их будущем. Пристроив свою прелестную головку на могучем плече Ерохи, она начинала строить планы, сопровождая это занятие томными вздохами в особо торжественные моменты. К примеру, как представит себя в подвенечном платье, так обязательно и вздохнет.
Так было и в этот раз. Когда уставший Ероха откинулся на спину – передохнуть, – Весна прижалась к нему, положив голову на плечо, и защебетала:
– Я, Ерошенька, с хозяйкой говорила. Обещалась она меня отпустить, когда сидение слободское закончится. И даже пообещала три рубля выходных дать. Ну, как приданое…
– Глупая… Зачем тебе это нужно? – проворчал Ероха. – Не проси у нее ничего. Я тебе десять дам, прямо сейчас. – Он сделал попытку потянуться к своей одежде, комом лежащей рядом с импровизированной постелью, но она остановила его руку.
– Не надо. Это же я так… Раз приданое дает, значит, ценит. А ты?
– Что я?
– Ты ценишь меня?
– Я люблю тебя.
– И замуж возьмешь сразу же, как хозяйка отпустит?
– Ну…
– Нет, ты не нукай, Ерошенька, ты скажи.
– Возьму, возьму тебя замуж. Будешь ты, Весна, столичной ярославской купчихой. И дом у тебя будет… Ну, поболе здешнего казначеевского.
Млея от счастья, Весна томно вздохнула.
– А детки, Ерошенька… Деточки у нас будут?
– Ну… Это как бог даст. И как сама захочешь. Ты, кстати, сейчас не забыла?.. – Ероха встрепенулся, стараясь приподняться, но Весна удержала его, приговаривая успокаивающе:
– Не забыла, не забыла…
Ероха вновь расслабился, и тут раздался такой звериный вой, что у Ерохи не только мурашки по коже побежали, но и все волосы до самого последнего, растущие на его могучем теле, разом встали дыбом.
– Это что такое? – хриплым шепотом спросил он у Весны.
– А… Это… – нимало не обеспокоившись, ответила ему Весна. – Это хозяйка.
– Это чего она так? Тогда, с Михайлой-то… Она тоже орала, но не так. Это кто же ее так-то?.. Неужто Фуников?
Весна в ответ тихонечко рассмеялась.
– Нет, что ты, с Фуниковым она даже и не ойкнет ни разу.
– Погоди, погоди, Весна. Так ведь и спальня ее не над нами. Верно?
– Верно, Ерошенька. Мы же сейчас не в моей комнате находимся. Над нами сейчас гостиная.
И вновь длинный, похожий на волчий, вой наполнил все пространство комнаты, в которой лежали Ероха с Весной.
– А слышится, будто она здесь, совсем рядом, – прошептал Ероха.
– Так она и есть рядом. Над нами, в гостиной. А оттуда сюда еще и лесенка винтовая ведет, вон за той дверкой. – Она махнула рукой, указывая. – Потому и слышно так хорошо.
– Чего же она воет-то так страшно? А, Весна?
– Это она когда через печную трубу протискивается, вот и воет. Труба-то тесная.
– Через трубу? Зачем?
– Как зачем? Сегодня же полнолуние, вот она на шабаш ведьминский и отправилась.
– Че-эго? На какой такой шабаш? И зачем ей лезть через трубу?
– Так она же ведьма настоящая. Не знал?
– Н-нет…
– А сегодня полнолуние как раз. Она завсегда в полнолуние на шабаш летает.
– Л-летает?
– Ну да. На метле. А метла у нее на крыше, к трубе привязана. Вот она через трубу и лезет. Не знаю, почему она лезет через эту печь. Наверное, поширше здесь.
– Через печь?
Ерохины волосы так и продолжали стоять дыбом. И тут вновь зазвучал вой. На этот раз он звучал потише и с каждым мгновением угасал все больше.
– Все! Улетела, – сказала Весна и взобралась на Ероху, оседлав его как жеребца. – Ну что же ты, Ерошенька? – разочарованно произнесла она.
– Ты погоди, Весна, что-то мне не по себе, – промолвил Ероха и ссадил с себя подружку.
Она тут же попробовала возобновить любовные игры, ластясь и лаская Ероху, но он упорно отводил в сторону ее руки и уворачивался от ее губ, бормоча как сомнамбула:
– Это ж надо… Через печку… Бок о бок с нечистой силой… Брр…
И тут Весна, как все страстные, увлекающиеся натуры, зацепившись за его последние слова, совершила мгновенный переход от одного увлекательного занятия к другому. Еще секунду назад она самозабвенно пыталась разжечь угасшую страсть у своего любовника – и тут же, уловив нотки страха в Ерохином голосе, с не меньшей самоотдачей принялась пугать его, начав рассказывать страшные байки.
– Я уж не знаю, показывала она твоему Михайле или нет… Не сказывал он?.. Думаешь, она на кровати спит? Не-эт! Она в гробу спит. Гроб у нее под кроватью стоит. Я уж замучилась его каждый вечер из-под кровати вытягивать, а утром обратно заталкивать. Чижолый, зараза! Я уж ей говорю: «Вы, хозяйка, деточек не хотите иметь, вот и таскали бы сами свою домовину, а то у меня от нее все нутро обрывается и огнем горит». А она мне, значит, отвечает: «Таскай, дура, и молчи, а то я тебя в мышь превращу!» А то и того хуже: «Я, – говорит, – тебе то место, откуда детки на свет появляются, наглухо запечатаю, вот и печали тебе не будет». Представь, Ерошенька… Вот Иродиада рода человеческого! Еще и смеется, сволочь!.. Себе бы запечатала. Но гроб, должна тебе сказать, хороший. Красивый гроб-то… Черный весь, но не крашеный. Это дерево такое черное, ненашенское… А по бокам у него ручки медные поделаны. Внутри же – постелька мягкая, вся из белого шелка.
– Из шелка?.. – холодея от ужаса, машинально переспросил Ероха.
– Ну да. Из шелка. Я ей говорю: «Нехорошо это, хозяйка, нечистоплотно. Постелька-то ни разу не стиранная. Давайте я ее сдеру да бабам в стирку отдам. А она мне говорит… Куда ты, Ерошенька?
– Что-то прохладно мне стало, – ответил Ероха, вставая с постели. – Оденусь.
Он поднял с пола ворох своей одежды и, выудив из него подштанники, принялся натягивать их на себя. Весна же, отвлекшись ненадолго, вновь вернулась к своему рассказу:
– Она ведь и меня в ведьму превратить хотела, только я не далась. Зачем мне это? Я христианка добрая, в церковь каждое воскресенье хожу, опять же на праздники все, какие ни на есть. А она мне мазь дает и спрашивает: «Хочешь, Весна, быть вечно молодой?» Кто же не хочет… И я согласилась. Она и говорит: «Натрись этой мазью и останешься молодой навеки». Но я же не дура. Такие подарки за просто так не делают. Спрашиваю: «А от меня что надо будет?» «Ничего, – говорит, – будешь только в полнолуние со мной на шабаш на метле летать». Ну уж нет! И отказала ей. – Ероха еще стоял босой, но уже успел надеть и порты, и рубаху. – Я свою душу блюду, хоть и служу у ведьмы. И это не первый мой отказ ей. Как-то пристали они ко мне вместе с казначеем, чтобы я, значит, с ними духов вызывала. Вдвоем не получается – третий нужен. Вообще-то лучше с духами разговаривать впятером, но можно и втроем. Обычно с ними казначеев лакей, но в этот день казначей его услал по каким-то делам. Вот они ко мне и пристали. Что делать? Я-то человек подневольный, пришлось согласиться. Сели здесь, в гостиной. – Весна указала пальчиком на потолок. – У нее здесь столик небольшой круглый стоит. А на столике буквочки написаны, и блюдце по нему бегает, а мы, значит, руки на блюдце держим. Сидим, а хозяйка и говорит страшным таким голосом: «Черный ангел! Черный ангел! Приди ко мне! Видела сегодня во сне тебя. Не хочешь ли сказать мне чего?» Блюдце-то в ответ забегало и стало стрелочкой, что на нем нарисована, в буковки тыкаться, а я испугалась и спрашиваю: «Черный ангел – это кто же такой? Уж не сам ли сатана?» «Не мешай, дура», – шепчет в ответ хозяйка. Я же решилась и говорю им, что несогласная я с сатаной беседовать, и вообще уйду, мол, сейчас отсюда. Хозяйка заругалась, а казначей говорит: «Отпусти ее, Марфа. Видишь, ничего серьезного. Позже с ним поговорим». Так я и ушла оттуда. А ты что, Ерошенька?..
Только теперь Весна, увлекшаяся своим рассказом, заметила, что Ероха стоит почти полностью одетый.
– Кончай страшилки рассказывать, Весна, – сказал он. – А то я от них что-то проголодался. Слышишь, как в животе урчит? Я бы сейчас от кусочка окорока и кувшинчика доброго вина не отказался. Ты говорила, что где-то кладовка рядом. Пойдем там пошумим, пока хозяйка твоя не вернулась.
– Пойдем, Ерошенька, пойдем. – Весна резво вскочила на ноги и натянула на себя рубаху. – Я тоже немного оголодала. И окорок найдем, и вино… Я знаю, какое у казначея самое лучшее.
Шабаши, ведьмы, духи и черные ангелы были мигом позабыты, и влюбленная парочка отправилась устраивать себе то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак.

XII

Катастрофа произошла в один из тихих чудных летних дней, наполненных солнечным светом и щебетанием птах небесных, настолько чудных, что даже случайные мысли, приходящие в голову любому человеку в такой день, обычно бывают тихи и благостны.
Валентин сидел у Никиты Романовича, на заседании пресловутого Малого совета, вдыхая полной грудью свежий, вкусный утренний воздух, вливавшийся через открытые окна, и вполуха слушал ленивую перебранку между Яковлевым и Басмановым. Глава тайной полиции жаловался на отсутствие толковых следователей, а также на то, что существующий острог мал и крайне неудобен для работы, требуя выделить ему материалы и людей для постройки нового. Басманов же отбивался от него, говоря, что воины все сейчас наперечет, да и мастеров среди них раз-два и обчелся. И вообще… Скоро в Москву переезжать, в кремль. А там уж всяких помещений вдосталь. И на новый острог хватит.
Атмосфера близкого примирения, казалось, была просто разлита вокруг. Ощущения окружающей действительности у Валентина были таковы, что существующее разделение на земщину и опричнину доживает свои последние дни.
И в такой вот день в дверь палаты, в которой заседал Малый совет, раздался негромкий стук.
– Что там такое? – недовольно морщась, пробурчал Никита Романович.
Дверь приоткрылась, и показалась физиономия стражника.
– Гонец прибыл. От государя… Говорит, срочно.
– Пусти, – разрешил Никита Романович.
Вошел гонец и протянул ему футляр с письмом.
– От государя Иоанна Иоанновича, – доложил он.
Никита Романович открыл футляр, вытащил из него письмо и, развернув его, принялся читать вслух. По мере того как он читал, ленивое благодушие, царившее на всех без исключения лицах, постепенно сменялось гримасой тревоги и озабоченности.
Иван писал, что в одном из монастырей братия и игумен встретили его особенно тепло и радушно. Оказалось, что они подумали, будто он прибыл туда на постоянное поселение. И даже келью показали, подготовленную специально для него. Тогда Иван, не обнаруживая своего удивления монахам, поинтересовался, кто же предупредил их о его желании принять постриг именно в этом монастыре? Тогда монахи и игумен ничтоже сумняшеся объявили, что в монастырскую казну был сделан вклад землею и деньгами на имя царевича Ивана, возжелавшего, как им сказали, стать монахом их монастыря. А сделан был сей вклад московским боярином Федоровым-Челядниным. От него приезжал в монастырь человек, как раз и урегулировавший все финансовые и имущественные вопросы.
Получив столь явное доказательство измены и происков против него московского боярства, царевич Иван со своей свитой направился в Москву. В Москве его не ожидали, тем более не ожидали, что действовать он будет быстро, решительно и круто. Челяднин и прочие московские бояре были взяты под стражу. Сопротивления ни с их стороны, ни со стороны стрельцов, расквартированных в Москве, не последовало. Началось следствие. Но ввиду отсутствия среди Ивановой свиты опытных следователей и дознавателей заговор так и не был выявлен и раскрыт. Однако царевич нисколько не сомневается, что таковой существует, о чем свидетельствует богатый вклад в монастырскую казну. Нет сомнений, что московское боярство хотело его постричь в монахи, лишив царского венца. А посему московские бояре были наказаны им, Иваном, казнью «во многия числе». В письме так и было – «во многия числе».
– Эк-ка… – крякнул Басманов.
– Вот! – вскричал Никита Романович. – Я же говорил ему, что московские бояре против него злоумышляют! Вот! Все не верил мне! А ныне сам убедился! Воры они и изменники! А то я их не знаю! Сами мы, Захарьины, к московскому боярству принадлежим, потому и знаем преотлично все их нутро гнилое!
А Яковлев-Захарьин дополнил своей репликой набор лозунгов, выкрикнутых Никитой Романовичем:
– Следователей у них не было, вишь… А за мной не могли послать?.. Уж я бы там расстарался…
Это была катастрофа. Самая настоящая, без каких-либо скидок и оговорок. Все старания Валентина и его друзей по «приручению» Ивана пошли прахом. Их многоходовые хитроумные комбинации разом разрушились, столкнувшись с примитивным, но действенным ходом то ли Романовых, то ли самого Рыбаса, – сделать вклад в монастырь на имя царевича от лица политических противников. «Как Иван мог поверить такой дешевке? И куда князь Черкасский смотрел, почему он пошел у него на поводу, почему не переубедил?» – недоумевал Валентин.
– Видишь, Михайла!.. Ты тоже не верил в зловредность Челяднина и московского боярства! – торжествовал Никита Романович. – А вон дело как повернулось!
И уже совсем не суть, сам писал письмо царевич или кто-то от его имени. Главного уже не изменить. Кровь уже пролилась, началось то, что в более поздний исторический период будет именоваться «массовыми политическими репрессиями». Опричнина, уже не маскируясь, продемонстрировала свой звериный оскал. Это действительно катастрофа. Хотя по большому счету для Валентина ничего не изменилось. Ну, перешла гражданская война в России последней трети шестнадцатого века из «холодной» стадии в «горячую».
Что это меняет для него лично, для того задания, которое он здесь выполняет? Ничего. Скорее даже он выигрывает от этого, ибо во время открытого противостояния все конфликтные взаимоотношения обостряются и упрощаются. Может статься, что найти и убрать Рыбаса в такой обстановке ему будет проще. Почему же тогда он испытывает сейчас такую горечь и разочарование? Разве не знал он из учебника истории, что опричнина – это кровь, жестокость и несправедливость? Но уже здесь Валентин мог убедиться, что учебник истории как минимум заблуждается, а если называть вещи своими именами, то врет самым настоящим образом. Как оказалось, врет, но не во всем. Так отчего же так расстроился Валентин? Оттого что уйма усилий, вложенных в царевича Ивана, ухнула как в болото? Или оттого, что ему не удалось изменить историю по своему желанию и произволу? Или же ему просто жаль людей, окружающих его в этой жизни? Но ведь говорил же ему Лобов о том, что испытывать какие-либо чувства к обитателям этого мира как минимум глупо. Они уже давно прожили свои жизни, они мертвы уже сотни лет, и исходить эмоциями по поводу того, что их судьба сложилась так или иначе, – есть глупость чистейшей воды. Впрочем, так же как и попытки изменить историю. Ты можешь в прошлом не только раздавить бабочку, но и расстрелять целое стадо динозавров, будущего это не изменит. Просто вместо одной оборванной цепочки судеб в прошлом возникнет иная цепочка, обходящая это событие таким образом, чтобы будущее в глобальном смысле осталось неизменным.
– Эй, Михайла, ты что? Тебе дурно? – Это Никита Романович забеспокоился, увидев, что его молодой собеседник вдруг побледнел.
– Нет-нет, ничего… – ответил Валентин, вновь возвращаясь мыслями в небольшую сводчатую комнату, в которой заседал Малый совет. – Известия… Сами понимаете…
Да, да, они понимали. Несмотря на то что Михайла был чужим, земским, почти все обитатели слободы успели проникнуться к нему и его друзьям добрыми приятельскими чувствами.
– Отведите-ка его домой, пусть отдохнет, – кивнул Никита Романович Басманову и Яковлеву-Захарьину.
– Ничего… Я сам, – попробовал воспротивиться Валентин, но от провожатых ему избавиться не удалось. Так и дошел он до своего двора в сопровождении то ли заботливых друзей, то ли конвоиров.
К великому удивлению Валентина, эта катастрофическая новость была воспринята его друзьями более-менее спокойно. Большее огорчение даже вызвало то, что царевич из-за этого так и не женился и не венчался на царство. Общую точку зрения высказал, наверное, дон Альба, когда подытожил:
– На войне так часто бывает, Михайла. Враг может выиграть отдельное сражение. Даже два и три, и четыре. Но это еще не значит, что он выиграл войну. Ты же сам говорил нам, что главное – убить Рыбаса-Веттермана. А после этого все наладится. Шанс найти и убить его мы еще не потеряли. Так стоит ли расстраиваться? А вот то, что мы до сих пор не нашли этого голландца… Как его?.. Бомелия! Это плохо. Надо продолжать искать, Михайла.
Столь философское отношение друзей к поражению буквально вселило в Валентина новые силы. А через день после получения известия от царевича в слободу вернулась царица Мария со своими присными, сообщив, что царевич Иван еще на какое-то время задержится в Москве.
Слободские ворота перестали держать запертыми круглые сутки. Валентин тут же предложил друзьям воспользоваться появившейся возможностью и ехать в Москву, к царевичу, чтобы быть поближе к эпицентру событий. Но Ероха с Силкой остановили его, прибегнув к следующим аргументам: «Не надо делать резких, неожиданных поступков. Нас здесь знают, к нам здесь привыкли, нас здесь считают за своих. Не надо давать повода тому же Никите Романовичу не доверять нам и ждать от нас какого-либо враждебного действия. А так рано или поздно, действуя осторожно, исподтишка, мы дождемся нужного момента и ударим наверняка». То, что эти слова были сказаны Ерохой и Силой, произвело на Валентина особое впечатление. Парни стали мудры не по годам. И поданный ими пример отношения к действительности (их действительности, кстати, их жизни. Ведь у них, в отличие от Валентина, не будет возможности прожить еще одну жизнь) заставил и Валентина прекратить дергаться и суетиться в попытках срочно найти ответ на изменившуюся ситуацию.
Московская резня, нарушив хрупкое равновесие, сложившееся между земщиной и опричниной, коренным образом изменила ситуацию. Теперь никто и не вспоминал о подписанном когда-то договоре, делившем земли державы на земские и опричные. Теперь волости и уезды по собственной инициативе стояли в очереди, чтобы записаться в опричнину. Соответственно и об ограничениях, наложенных на царскую дружину, было позабыто.
Теперь каждое утро у ворот слободы собиралось несколько сот добровольцев, желающих записаться в опричное теперь уже войско. Когда ворота открывались, добровольцы выстраивались в очереди, ведущие к нескольким столам, поставленным прямо на площади. Когда очередь доходила до конкретного добровольца, пара опричников тут же бегло проверяла его боевые качества и оценивала физическую подготовку, а уж если они давали добро, доброволец подходил к столу, и сидевший за ним дьяк записывал добровольца в опричные.
Желающих было так много, что разместить их в слободе нечего было даже и думать, поэтому сформированные сотни, получив обмундирование, тут же отправлялись в Москву, к царевичу.
Дона Альбу привлекли к отбору добровольцев, а Сила, Ероха и Валентин околачивались на площади, наблюдая за сим необычным зрелищем.
Народ в очередях к столам стоял в основном молодой, лет двадцати или около того, но иногда попадались и перестарки за сорок. Таких, как правило, сразу же разворачивали, отправляя восвояси. Каково же было удивление Валентина, когда в одном из таких перестарков он узнал хозяина своего браслета. Того самого «кудлатого», с руки которого он в дешевой орловской распивочной сорвал оловянный браслет с коротконогой собакой.
«Кудлатый» заметно нервничал. Он не мог не заметить, что с людьми его возраста даже не разговаривают, сразу отправляя их туда, откуда пришли. А попасть в опричное войско, судя по всему, ему было край как необходимо. Одежда его явно знавала лучшие времена, а сапоги пребывали в таком состоянии, что приличнее было бы поменять их на лапти с онучами. «Кудлатость» его со времени их последней встречи с Валентином только увеличилась, став уже просто неприличной. Завивающиеся в мелкие кольца черные волосы, лезущие из-под шапки во все стороны, и огромная борода во всю грудь явно требовали срочного вмешательства цирюльника.
– Видишь вон того чернобородого? – Валентин указал Силе на «кудлатого».
– Ну… Вижу.
– Приведи его сюда.
«Кудлатый», подойдя к позвавшим его богато одетым молодым людям, держался не то чтобы с подобострастием, но крайне осторожно и аккуратно, с большим тщанием подбирая слова при ответах на задаваемые вопросы.
– Как зовут тебя, человече? – обратился к нему Валентин.
– Здравствуйте, ваши светлости. Зовут меня Григорием, прозвище Скуратов.
– Скуратов – это родовое прозвище или личное?
– Отца моего народ прозвал Скуратом, а я, стало быть, Скуратов.
– А родовое прозвище есть? – поинтересовался Валентин.
– Есть, как не быть… – «Кудлатый» замялся, распространяться на эту тему ему явно не хотелось.
– И каково же оно? – продолжал настаивать заинтригованный Валентин.
– Бельский… – нехотя выдавил из себя собеседник.
– Случаем, не из князей ли Бельских ты, Григорий? – не сдержав улыбки (уж больно не вязался внешний облик «кудлатого» со словом «князь»), уточнил Валентин.
– Не из князей, нет… Но род-то тот самый. Мы только из младшей ветви его. А те Бельские князьями стали уже после разделения. Но я не люблю говорить об этом, потому как нищ и гол, а пустобрехом перед достойными людьми выглядеть не хочу. Раньше у меня хоть была одна вещица, доказывавшая мою принадлежность к этому славному роду, так и ту потерял.
– Что за вещица?
– Браслет. Простой оловянный браслет. На нем собака необычная изображена. С короткими ножками и длинным хвостом. Все, кто видит эту собаку, считают, что таких собак не бывает, что это выдумка. Но все Бельские знают, что такие собаки были у основателя рода. Великий охотник он был. А собак таких вывел, чтобы на лис охотиться. Когда лиса, прячась от охотника, ныряет в свою нору, охотник пускает за ней свою коротконогую собаку. А та на своих маленьких ножках куда хочешь залезет. И хвать там лису!.. – Стоило Григорию Скуратову заговорить об охоте, как в глазах его сразу же вспыхнул огонек азарта. «Кудлатый», видимо, так же, как и его далекий предок, был страстным охотником. – А длинный собачий хвост снаружи-то остается! Пес, когда лису схватит, начинает хвостом крутить! Быстро-быстро! Вот хозяин его за хвост из норы и вытаскивает.
– У тебя были такие собаки?
– Отец мой еще видел такую, а я – только на браслете.
Заметив «кудлатого» в очереди добровольцев, Валентин сразу подумал, что ему предоставляется великолепная возможность внести окончательную ясность в весьма неоднозначный вопрос – является ли браслет, который он сейчас носит, магическим артефактом или нет? Покойный Ванька Рыжий, помнится, клялся всеми святыми, что браслет волшебный. Да и рыбасоид, знакомец князя Линского, почему-то польстился на этот невзрачный браслет. Валентин же, уже не один месяц носящий его на руке, так ничего и не почувствовал. А вышеупомянутый вопрос меж тем диктовался отнюдь не праздным любопытством. Ведь использование магического артефакта в качестве хронопроводника чревато неожиданными сюрпризами.
Но, начав общаться с бывшим хозяином браслета, Валентин подумал о том, что неплохо бы завести среди опричных еще одного своего человека. У «кудлатого», в силу его возраста, нет ни одного шанса оказаться в опричной дружине. А попасть туда, судя по всему, ему очень хочется. Так почему бы и не помочь ему осуществить его желание?
– Откуда, из каких краев прибыл сюда, Григорий?
– С Орловщины. В последние годы был я губным старостой в Болхове, а до того – помощником губного старосты там же.
– Ага… – обрадовался Валентин. – Значит, с сыском ты знаком…
– А как же… Почитай, всю жизнь сижу на этом деле.
– Наверное, Болхов очень бедный городок, раз своему губному старосте не может платить достойно, – с притворным сожалением проговорил Валентин.
– Почему же бедный… – возразил орловец. – Хороший город, и губному старосте там платят хорошо. Ты, ваша светлость, не суди по моему виду. Я уже год как не при должности. Не выбрал народ меня, другого предпочел… А именьице наше родовое еще батя мой на ветер пустил. Поиздержался я, одним словом. Не при деньгах нынче.
– Стало быть, Григорий, на службу тебе сейчас надо устроиться кровь из носу. Так?
– Так, ваша светлость. Но, гляжу, в дружину опричную молодых только записывают.
– Не светлость я, Григорий. Я посол земский, купец. Но помочь тебе я могу.
– Выручи меня, господин купец, век за тебя Бога молить стану! – Сказано это было эмоционально и искренне.
Похоже, только огромное количество народа, толкущегося на площади, удержало бывшего губного старосту от того, чтобы бухнуться в ноги молодому купцу:
– До конца жизни своей обязуюсь служить тебе всеми своими силами, господин купец!
– Михайла меня зовут. Михайла Митряев. Обязуешься, значит, служить мне?
– Да, господин.
– И даже будучи на царской службе, обязуешься в первую очередь служить мне?
– Да, господин! – Орловец вытянул из-под рубахи нательный крест и поцеловал его. – Крест целую служить прежде тебе, а потом уж царю и всем прочим.
– Ладно. Смотри, не забывай никогда своей клятвы, Григорий. Пойдем со мной. – «Не тот ли самый это Скуратов, которого за лютость назовут Малютой? – подумал он. – Во всяком случае, получится забавно, если такой персонаж будет работать на меня».
Валентин повернулся и, не глядя, идет ли за ним Григорий Скуратов, направился к тому месту, где отбирал добровольцев дон Альба.
– Дон Альба, – шепнул он ему на ухо, – запиши-ка нужного нам человечка.
Испанец, не говоря ни слова, смерил Скуратова взглядом, взял за рукав и подвел к столу.
– Этого запиши, – велел он дьяку. – Как тебя?
– Григорий Лукьянов Скуратов, – ответил бывший губной староста.
– В какую сотню писать? – равнодушно осведомился дьяк.
– Запиши его отдельно, к боярину Яковлеву, в разбойный приказ, – подсказал Валентин. Отходя от стола, успел шепнуть дону Альбе: – Отбери к Яковлеву еще человечков пять побестолковей, чтобы наш Григорий в одиночку там не светился.
– Премного тебе благодарен, господин Михайла, – прочувствованно, от души поблагодарил Валентина Скуратов, когда с формальностями было покончено и они отошли от дьяка. – Ты, можно сказать, меня от голодной смерти спас. Совсем было край мне пришел. Хоть в разбойники подавайся! Так совесть не позволяет…
– Зови меня просто Михайлой.
– Хорошо, господин… Михайла то есть. – После такой неожиданной удачи Скуратов, похоже, расчувствовался и был не против продолжить беседу со своим благодетелем. – Странное дело получается… – усмехнувшись, он покрутил лохматой головой. – Чего только в жизни не бывает! И все, получается, божиим промыслом связано друг с другом. Вот у нас сегодня речь зашла о моем браслете родовом, а я ведь его потерял в тот день, когда впервые услышал фамилию Митряевых.
– Ну? – сделал удивленные глаза Валентин. – Так как же все-таки ты его потерял, Григорий?
– Приехал я в Орел, сдал преступника в орловский острог с рук на руки, человека своего домой отпустил, а сам решил в Орле подзадержаться – развлечься немного. Дома-то не очень удобно. Губной староста все-таки… Зашел в первый попавшийся кабак, выпил там, сколько душа просила. А жара стояла… Вот меня и сморило – заснул прямо за столом. Просыпаюсь, а браслета-то и нет. Я полового хвать за грудки. «Где, – спрашиваю, – мой браслет?» А он отвечает, что вокруг меня двое гребцов каких-то околачивались. А дело на пристани было. Я хватаю полового – и туда. Стоит несколько расшив под погрузкой. Мы по ним пробежались, но гребцов тех не нашли. А нам подсказывают, что недавно митряевская расшива ушла. Пришлось мне на поклон к орловскому губному старосте идти. Ну, он погоню и снарядил. Через два-три часа догнали мы ту митряевскую расшиву. И гребцов тех нашли, но они клянутся, божатся, что брать ничего не брали. Так и пропал мой родовой браслет.
– Постой-постой… – Валентин наморщил лоб, сдвинул брови, старательно делая вид, что он что-то пытается припомнить. – Был у нас, помнится, один работник… Здоровый, как бык, а мастью рыжий, как огонь…
– Он, он самый и есть! – вдохновился Скуратов. – Рожа вся в конопушках, ручищи с лопату размером, а ростом – с молодую сосну. Рожа воровская, глазки бегают… Я уверен был, что это он, но расколоть его не смог. Для проверки стал ему деньги предлагать, десять рублей даже пообещал, но он твердо стоял на своем: не брал, не видел…
– Целых десять рублей! – с притворным удивлением воскликнул Валентин. – Неужто браслет стоит таких денег?
– Да нет же… Цена ему три копейки. Проверить просто хотел того рыжего.
– А-а… Понятно. Так вот почему я вспомнил о Рыжем. Появилась у него некая вещица. Что за вещица, не знаю. Может браслет, может, кольцо, а может, еще что-то. Так Рыжий хвастал, что вещица та волшебная. Якобы как наденешь ее на руку, так рука в несколько раз сильнее становится. А потом его убили. В Ярославле разговоров было… Убили прямо дома. Народ болтал, что приезжали к нему несколько опричных. За что его убили, непонятно, так как дома все в целости осталось. А пропала, говорили, только та самая волшебная вещица. Так что, Григорий, если это был твой браслет, вполне возможно, что он сейчас у кого-то из опричных. Но народу сейчас много набрали, поди найди его!
Скуратов в ответ лишь рукой махнул.
– И заморачиваться не буду. Никакой он не волшебный. Раньше я его на левой руке носил, а правая у меня завсегда сильней левой была. А до меня его батя мой носил и тоже ничего такого не замечал, иначе обязательно мне сказал бы об этом.
– Но ты же в свое время даже в погоню пускался, чтобы вернуть его.
– То сгоряча было… Конечно, увижу у кого, отберу обязательно. А так… И присматриваться не буду. Жалко, конечно, что никогда больше не увижу нашей собачки коротконогой, но это чепуха. Главное, что ты меня на службу пристроил, за что тебе, Михайла, великая моя благодарность.
Скуратов, наверное, мог бы благодарить и славословить своего благодетеля еще не один час, если бы Валентин сам не отправил его в казарму – обустраиваться.
Удача с бывшим болховским губным старостой (а это, что ни говори, была удача – внедрить своего человека в ведомство Яковлева-Захарьина) не то чтобы вдохновила Валентина, но существенно подправила ему настроение. Дон Альба был, несомненно, прав – проигранное сражение еще не есть окончательное поражение в войне. Да, царевич за время своего паломничества по монастырям не женился на Марии и не венчался на царство, как было задумано. Вместо этого он устроил резню в Москве. И спросить не у кого – что же там, в конце концов, произошло. Ни царевича, ни князя Черкасского сейчас в слободе нет. Зато в слободу вернулась царица Мария. Так, может быть, стоит попробовать выяснить у нее, почему сорвался план, разработанный Валентином? Опять же «черный маг»… За время отсутствия царевича и царицы Валентин умудрился осмотреть почти все дворцовые помещения, исключая лишь личные покои Никиты Романовича, но даже следов Бомелия нигде не обнаружил. Теперь же, когда во дворец вернулась царица, ее любимчик наверняка вновь перебрался в ее покои. Одним словом, причин для встречи с царицей у Валентина хватало.
Однако земскому послу пришлось сделать несколько попыток, прежде чем своенравная царица согласилась принять его. Правда, через несколько дней Валентин удостоился приглашения к обеду. Что она хотела этим сказать, он так и не понял. Возможно, таким образом намеревалась обозначить свою благосклонность к земскому послу. Но Валентину в принципе были до лампочки все эти дворцовые тонкости. К обеду так к обеду. Он бы и где-нибудь на ходу согласился поговорить, был бы толк.
Царица его приняла в комнате, в которой ему уже довелось побывать. Сейчас в ней стояли друг напротив друга два небольших столика. Расстояние между ними было метров пять, никак не меньше. «Самая подходящая обстановка для деликатного разговора, – досадуя на царицу, подумал Валентин. – А может, она специально так все обставила, чтобы я ей нескромных вопросов не задавал и щекотливых тем не затрагивал?»
В комнате появилась Мария в сопровождении шести девушек и милостиво протянула Валентину руку для поцелуя.
– Здравствуйте, ваше величество. Как ваше драгоценное здоровье?
– Здравствуй, Михайла. Твоими молитвами.
Она уселась за один из столиков и царственным жестом указала Валентину на второй. Едва он занял назначенное ему место, как две девицы встали за его стулом, приготовившись прислуживать ему, а в комнату внесли блюда с едой. Одна из девиц поставила перед Валентином кубок, а вторая наполнила его красным пенящимся напитком.
– Ваше здоровье, ваше величество! – громко провозгласил Валентин, высоко подняв кубок.
Царица милостиво улыбнулась и тоже приподняла свой сосуд.
Напиток в кубке у Валентина был легок, ароматен и в меру сладок, напоминая обжигающими язык пузырьками шампанское.
– Это малиновый мед, – пояснила Мария. – Особый. У меня его делают по специальному рецепту моей матушки. Как он тебе, Михайла?
– Великолепен! – ни капельки не лукавя, ответил Валентин. Чтобы говорить с собеседником, сидящим от него на таком расстоянии, Валентину пришлось поднапрячь голосовые связки. – В жизни своей не пил ничего вкуснее! Будь моя воля, ваше величество, до конца жизни пил бы один лишь ваш малиновый мед! – Здесь ему, конечно, пришлось приврать, но не так чтобы уж очень сильно.
– Если заслужишь, Михайла, если заслужишь… – Царица, лукаво улыбнувшись, погрозила ему пальчиком.
«И чего кривляется, дура…» – с раздражением подумал Валентин. Поскольку царица, в отличие от него, и не думала орать, ему приходилось напрягать не только голосовые связки, но и слух.
– Буду стараться, ваше величество! – рявкнул он.
– Отведай, Михайла, куропаточку. Хороши сегодня куропаточки.
«Нахваливает так, будто сама готовила, а не с дворцовой кухни их получила. А то я не пробовал Молявиных куропаток…» На обед сегодня у царицы были куропатки в клюквенном соусе. Для того чтобы основательно ознакомиться со стряпней царского повара, у Валентина было уже достаточно времени. Куропатки в клюквенном соусе были неплохи, но Валентин, поневоле став за прошедшие месяцы гурманом, предпочитал тех же куропаток Молявиного приготовления, но с соусом из взбитого кислого молока, хрена и чеснока. В принципе и к клюквенному соусу Валентин относился достаточно терпимо, но сегодня при одном взгляде на плошку, в которой был подан соус, он почувствовал такую оскомину во рту и изжогу в желудке, что решительно отодвинул его от себя, предпочтя есть вообще без него.
Валентин оторвал от жареной птички ногу и с удовольствием воздал должное мастерству Ерохиного приятеля Молявы.
– Великолепно, ваше величество! В жизни не едал ничего вкуснее!
Царица скромно улыбнулась, как если бы эта похвала относилась непосредственно к ней. «Хорош орать. Надо быстрей заканчивать с обедом, – решил Валентин, – брать за шкирку эту кривляку и тащить куда-нибудь в укромный уголок, чтобы спокойно поговорить без свидетелей». Решив больше не отвлекаться, он приналег на еду. Царица тоже отломила крылышко и осторожно, словно нехотя, принялась есть. Валентин уже уничтожил одну куропатку и, разохотившись, принялся за вторую, когда царица покончила с одним крылышком и, запив его глотком из своего кубка, оторвала второе. Налив себе в тарелку клюквенного соуса из плошки, она обмакнула крылышко в соус и так же нехотя надкусила. «Интересно, – глядя краем глаза на Марию, успел подумать Валентин, – это она для меня кривляется или…»
Царица вдруг выронила крылышко из рук и схватилась за горло. Широко раскрыв рот и выпучив глаза, она громко захрипела и рухнула лицом в тарелку.
– В-ваше величество!.. – От неожиданности и необычайности происходящего он даже начал заикаться.
Девки, стоявшие у нее за стулом, с истошными воплями:
– Матушка-царица, что с вами?! Уж не подавились ли косточкой?! – принялись одновременно поднимать ее и колотить по спине кулаками.
Но лицо ее оставалось неподвижным – те же неестественно выпученные глаза и разинутый в судорожном хрипе рот. Только теперь оно еще было перепачкано кроваво-красным соусом. Вновь увидев это искаженное предсмертной судорогой лицо, девицы завизжали. Сначала те, что стояли за Валентином, а потом и остальные.
– Стучи сильнее! – заорал Валентин. – Видишь, ей дышать тяжело!
– Мы стучим! Она не дышит! – вразнобой заорали девки.
И все это на фоне жуткого воя и визга. Видя, что действия бестолковых девок никак не приводят к восстановлению нормального дыхания у подавившейся куропаткой царицы, Валентин поднялся, намереваясь броситься на выручку пострадавшей, но в этот момент в комнату вбежали три охранницы. Две из них бросились к царице, а третья встала напротив Валентина, одним своим видом пресекая возможные попытки приблизиться к Марии. При виде охранниц девки перестали визжать, и в наступившей тишине Валентин отчетливо расслышал:
– Царица мертва. Всем оставаться на своих местах! Зарина, бегом к боярину Юрьеву!
Через несколько минут в не очень большую комнату набилось народу столько, что яблоку некуда было упасть: кроме нескольких царицыных амазонок, стерегущих теперь всех участников злополучного обеда, прибыли еще и боярин Яковлев-Захарьин с парой своих людей и сам Никита Романович с Басмановым-старшим.
– Ай-яй-яй, как же так?.. До смерти куропаткой подавиться… Вот горе-то… – приговаривал Никита Романович, всплескивая в недоумении руками. Вид теперь он имел не грозного всесильного регента, а обычного человека, растерявшегося от неожиданной и нелепой смерти достаточно близкого родственника. Он ходил от столика, за которым сидела мертвая царица, до Валентина и обратно, разводя руками и вопрошая: – Как же так?..
– Она не подавилась! – громко, так что слышали все находившиеся в комнате, объявил боярин Яковлев. – Она отравлена!
Он еще что-то сказал своим клевретам, но уже негромко, почти шепотом, те же сразу стали руководить амазонками – кого и в каком порядке выводить из комнаты, где за обеденным столом сидела отравленная царица.
Валентина отвели в какую-то небольшую комнатенку и оставили там одного под надзором охранницы. «Все понятно, – подумал Валентин, оставшись в одиночестве. – Правильно действует боярин Яковлев. Всех участников обеда он развел по разным комнатам и будет по очереди собирать с них показания о происшедшем. А потом сопоставит полученные сведения. – Но стоило ему только одобрить действия шефа царской полиции, как он тут же отметил сделанную им ошибку. – Всех, да не всех! Сначала в комнату вошла девка, принесшая кувшины с медом. Поставила на стол царице, мне – и ушла. Больше я ее не видел. Следом за ней вошли еще две с подносами. Одна поставила поднос с едой перед царицей, вторая – передо мной. И тоже ушли. Но если кто и бросил яд, то именно они. Во всяком случае, у них было гораздо больше возможностей, чем у тех шестерых, что нам прислуживали. Да у этих шестерых даже шанса не было! Хотя… Всякое может быть. – Валентин принялся перебирать в памяти события злополучного обеда, пытаясь припомнить малейшие детали поведения прислужниц: не было ли в их действиях чего-то подозрительного? – Одна поднесла чашу с водой, царица омыла в ней руки, вторая подала полотенце… В это время третья ставит кубок, четвертая наливает из кувшина мед. В принципе и третья, и четвертая запросто могли сыпануть яду. Третья – в пустой кубок, четвертая – в кувшин с медом. А царицу ли хотели отравить? А может… Меня? Перепутали подносы с едой и кувшины с медом? Запросто! – То, что кувшины были похожи друг на друга как братья-близнецы, а на больших серебряных подносах стояла одинаковая посуда с одинаковыми порциями еды, Валентин запомнил отлично. – Но… Медом ли она отравилась? Или куропаткой? – И то и другое царица попробовала не один раз, прежде чем упасть замертво. – Надо вспомнить… Яковлев-то просто решит проблему – в чем находился яд. Накормит пса какого-нибудь… Да что там пса!.. Тех же самых девок царицыных заставит! Итак… Начали мы с меда. Я выпил целый кубок, мне тут же его наполнили вновь. И царица пригубила. Может, не пила? Сделала вид? Голову прозакладывать не стану, но, по-моему, пила. Минимум глоток сделала. Что было потом? Я съел ножку, а она все сидела и кривлялась. Я уже доедал первую куропатку, а она только взялась за крылышко. Я начал вторую, а она как раз догрызла крыло. Потом? Она выпила меда. Поставила кубок на стол… Оторвала второе крыло, откусила и… Выронила крыло, схватилась за горло. Все, смерть. Глоток, отломленное крылышко, укус – и конец. Яд в крылышке? Или в меде? Черт… Непонятно».
Опять же надо было учитывать и быстродействие яда. А для этого надо знать, какой это яд. Но в шестнадцатом веке криминалистических лабораторий еще не существует. Если яд мгновенного действия, то находился он в том самом втором крылышке. А если не мгновенного? Запросто мог быть и в меде. От этих мыслей голова у Валентина буквально вспухла и раскалилась, как печка. Может быть, ему и удалось бы прийти к какому-то решению, но тут дверь распахнулась, и в комнату к Валентину зашел сам глава разбойного приказа.
Боярин Яковлев обвел глазами комнатенку и недолго думая по-хозяйски уселся на сундучок, стоящий возле самой двери.
– Да-а… – Он покачал седой головой. – Экое дело нехорошее с царицей приключилось.
– Да уж… – поддержал его Валентин. – Хорошего мало.
– А скажи-ка, друг Михайла… – Яковлев сидел, слегка подавшись вперед, упираясь руками в собственные колени, и буквально сверлил Валентина «специальным следовательским» взглядом из-под мохнатых бровей. – Какого это рожна царица тебя вдруг на обед пригласила?
За время, проведенное в одиночестве в этой комнатенке, Валентин уже настроился на то, что на бюрократическом языке двадцать первого века именуется «активной помощью следствию», но вопрос боярина Яковлева не просто взбесил его, но и фактически определил его отношение к официальному следствию по этому делу.
– Не знаю, – огрызнулся Валентин. – Может, полюбовником своим хотела сделать?
Боярин вновь покачал головой.
– А царицына охрана говорит, что ты сюда уже четвертый день подряд ходишь и принять тебя просишь. Три дня царица отказывала тебе, а на сегодня пригласила разделить с ней трапезу. С чего бы это такая милость? А, Михайла?
– Откуда я знаю? Это вам лучше у самой царицы спросить.
– Нехорошо запираться, Михайла. – Боярин сгреб свою бороду в горсть, затем с глубокомысленным видом поскреб толстыми короткими пальцами густо обволосатевшую скулу. – А то выглядит это так, будто ты не хочешь, чтобы мы нашли убийцу царицы.
«А ведь он мне, как у нас говорят, дело шьет и под статью подводит, – сообразил Валентин. – Нет уж, старый хрен, этого я постараюсь не допустить ни в коем случае. И не надейся».
– Я, боярин, хотел лишь засвидетельствовать царице свое почтение. Ведь я еще не имел такой возможности после возвращения ее величества в слободу. Я же не частное лицо, а посол. Поэтому считал и считаю, что обязан был нанести визит после столь длительного отсутствия ее величества. Это мой долг. И к царевичу Ивану буду проситься, как только он вернется в слободу. И конечно же я очень хочу, чтобы убийца царицы был найден. Точно так же, как я хотел, чтобы был найден убийца Юльки-танцорки. – Здесь Валентин не удержался и подпустил шпильку самодовольному боярину Яковлеву.
Но подобными колкостями главу разбойного приказа было не смутить.
– Так с убийством танцорки давно все ясно. Разве нет? Челяднин подослал убийц для убийства царевича. А те перепутали тебя с царевичем и совершили свое черное дело. По счастью, рядом оказалась Юлька-танцорка, защитившая тебя. Вот… Что еще тебе не ясно?
– Одного злоумышленника я достал своим кинжалом, а второй убежал. И до сих пор не найден.
– Так бывает, Михайла. Исполнитель успел скрыться еще до того, как началось следствие. Но мы сделали главное – нашли истинного заказчика. Найдем и исполнителя, дай срок.
– Ну да… – с притворным смирением согласился Валентин. – Я так похож на царевича, что убийцы не могли не перепутать меня с ним. У царевича-то и борода еще не растет.
Но это замечание боярин предпочел пропустить мимо ушей, чтобы вновь вернуться к интересующему его вопросу.
– Положим, Михайла, что я поверил твоему объяснению особой милости, проявленной царицей к тебе. А ведь не каждого, ох не каждого царица потрапезничать с собой приглашает. Ну ладно… Расскажи, как обед проходил.
– Как проходил… Обычно проходил. Привели меня охранницы в эту комнату. Тут и царица в сопровождении шести девок появилась. Сама села за один стол, мне указала на другой.
– На столах уже было что-нибудь?
– Ничего, только скатерти. Я сел. Тут же подали кувшины с медом и еду. Я поднял кубок за здоровье царицы и выпил его до дна.
– Царица пила?
– Да, чуток отхлебнула. Я начал есть и не очень-то примечал, как царица ела. Сами видели, между столами там целая верста. А потом вдруг гляжу, а царица упала головой прямо в блюдо. Девки завизжали, а я им кричу: «Стучите по спине сильней, царица небось косточкой подавилась». Те ее подняли, и давай по спине колотить…
– Ты-то сам из-за стола не выходил?
– Нет.
– Почему же не попытался помочь царице?
– Не успел. Это рассказывать долго, а на деле – одно мгновение. А когда уж поднялся на ноги и хотел к царице бежать, в комнате охранницы появились и не пустили меня.
– Ага… Может, еще вспомнишь что-нибудь?
– Не знаю… Вроде бы все рассказал.
– Добро. Ты, Михайла, дворца не покидай. Иди в свои покои и посиди там, покуда не будет разрешения выходить. Охрана!.. – Открылась дверь, и в комнату заглянула охранница. – Отведи-ка господина посла в его дворцовые покои и постереги там, чтобы ему никто не мешал.
«Кажется, это называется держать под домашним арестом, – подумал Валентин. – Ах, сволочь…»
– У меня ключей с собой нет, – предупредил он Яковлева. – Надо бы послать за ними.
– Ничего, Михайла, я уже обеспокоился. Ты отдохни там покуда, а будет нужда что-нибудь уточнить – я зайду к тебе. А пока иди с богом.
Зловеще проскрежетал замок запираемой за ним двери. Перед глазами у Валентина была его собственная спальня, а по сути – тюремная камера. Серенькой мышкой в голове проскользнула предательская мыслишка: «А пошли они все к дьяволу! Сейчас завалюсь спать, и поминай меня как звали!» Но подобная простительная слабость охватила Валентина всего лишь на мгновение, не более того. Он тут же взял себя в руки. Нет, бегством ничего не решишь. Нужно бороться. Подумаешь, посадил его под замок в собственную спальню этот чалдон Яковлев. Чай не страшнее «обезьянника» в ментовском участке, где довелось посидеть Валентину. Тогда для Валентина существовала реальная опасность. Слава богу, Нина Федоровна вытащила его оттуда. А сейчас? У Яковлева на него нет ничего. Спасибо покойной царице, что не только усадила его за отдельный стол, но и умудрилась устроить между столами такое расстояние, что заподозрить его в отравлении нельзя даже при наличии самой буйной фантазии. «Если что-нибудь царицыны девки наврут про меня, буду требовать у Яковлева очной ставки с ними. С одной, со второй, с третьей… Пусть соврет какая-то одна из них, но не могут же они врать сговорившись. Ведь их же держат поодиночке. Если только… Если только сам Яковлев не велит им врать одно и то же. А зачем ему это? Неужто Никите Романовичу так надоел земский посол, что на него обязательно надо повесить убийство царицы?»
Так и эдак прикидывал Валентин свои шансы, сверяя и связывая их со сложившейся внутридворцовой конъюнктурой, пока не устал окончательно от этого безрезультатного и бессмысленного занятия. Не раздеваясь, он прилег на кровать и не заметил, как задремал.
Проснулся Валентин от диких, нечеловеческих воплей, доносившихся с улицы. Солнце уже клонилось к закату. Получалось, что в своей спальне Валентин провел четыре часа или около того. Он поднялся с кровати и выглянул в окно. Вокруг помоста, расположенного на краю площади, почти перед дворцом, толпился народ. Обычно на этом помосте выступали скоморохи в дни праздников. Теперь на краю помоста расположилась мясницкая колода, а рядом с ней, опершись на длинный двуручный меч, как на костыль, стоял палач.
Сначала Валентин не мог разобрать, кто же так кричит, но вот толпа раздвинулась, и перед помостом остались три опричника. Двое из них цепко держали под руки третьего, а тот вопил что есть мочи:
– За что, братцы?! За что?! Не виноват ведь я, братцы!
Руки у него были связаны за спиной, но он яростно вертел плечами, стараясь вырваться из держащих его рук. Валентину даже показалось, что он знает этого парня. Имени не помнит, но лицо вроде знакомое.
Опричника затащили на помост, но он яростно сопротивлялся, и не думая смиренно укладываться на плаху.
– Братцы, спасите, заступитесь! Невиноватый ведь я! – орал он.
Но черная опричная человеческая масса, обступившая помост, даже не шевельнулась. Никто не сказал ни слова и не сделал и шага для его спасения. Державшим приговоренного к казни, видимо, надоела эта возня возле эшафота, и один из них со всего маху врезал ему под дых. Приговоренный согнулся и сразу же замолчал. Тут второй влепил ему сапогом под коленки, и приговоренный рухнул на колени. Его тут же пристроили на плаху, и палач, виртуозно взмахнув мечом, в мгновение ока прекратил мучения несчастного. Обезглавленное тело за ноги сволокли с помоста, и тут Валентин увидел вторую жертву. Этот не кричал и не сопротивлялся, но двое опричников с трудом тащили его безвольно обвисшее на их руках тело. Он был без рубахи, и Валентину отчетливо были видны кроваво-красные следы от хлыста на его белой спине. На короткостриженой голове запеклась кровь, и лица его не было видно. Но Валентину это и не было нужно. Он опознал его по высокому росту и дородной фигуре. Это был царский повар Молява. Опричники с трудом втащили толстяка на помост и опустили на колени перед плахой. Но стоило им отпустить его, как Молява кулем повалился на бок. Его вновь поставили в нужное положение и на этот раз придерживали, пока палач делал свое дело. Как только голова повара полетела на землю, собравшиеся вокруг помоста опричники начали расходиться.
От кровавого зрелища Валентина отвлек звук проворачиваемого в замке ключа.
– Видел? – Никита Романович собственной персоной.
– Видел, – кивнул Валентин. – За что их?
– Ты, Михайла, уж извини моего родственничка боярина Яковлева за то, что запер тебя. Это он превысил свои полномочия. Я и не знал, что ты здесь. Но сам понимаешь, следствие.
– Понимаю, – вновь кивнул Валентин. – За что Моляву-то?
– Он царицу отравил. А второй… Через него яд передали.
– Кто передал?
– От матери Старицкого Владимира Андреевича княгини Ефросиньи.
– Так она вроде в монастыре сейчас находится, в постриге… – удивился Валентин.
– Вот-вот, в монастыре. Инокиня, как ее там… Позабыл. Она яд в слободу и отправила через доверенного человека. А этот вот дуралей, которого первым казнили, яд у того взял и Моляве передал. За мзду. А Молява-то сознался… Ну, иди, Михайла. Не держи зла на боярина. – Никита Романович отступил в сторону, освобождая проход.
Валентина не нужно было долго упрашивать, но, уже выйдя в коридор, он остановился, чтобы уточнить.
– Никита Романович, а куда же этот гад Молява яд бросил?
– А в кувшин с медом. В меду был яд, Михайла, в меду.

XIII

Слежку за собой Нина Федоровна почувствовала еще на территории больницы. Настойчивые ребята, похоже, ею интересуются. Настойчивые и серьезные. А ей-то показалось, что, удрав в Мытищи, она от них избавилась. Как бы не так. Теперь все ее планы по использованию Галины и ее внука Шурика в качестве связных можно было выбросить на помойку. И в данном случае совершенно непринципиально – держали они ее под контролем постоянно или упустили и вновь нашли уже в больнице. Хорошо еще, что она с Лобовым не пыталась связаться.
В ситуации вновь проявившейся слежки не имело никакого смысла заезжать к Галине и проводить у нее день-два, как было запланировано раньше. Решив, что известит о своем решении Галину чуть позже, Нина Федоровна отправилась прямо домой. «Топтуны», как обычно, довели ее до подъезда и остались ждать внизу. Через час их сменила машина. Все-таки поздняя московская осень не очень-то располагает к длительному сидению на скамеечке.
Собственная квартира встретила ее привычными домашними запахами и потревоженной аурой. В квартире явно побывали чужие. Это было, конечно, неприятно, но не более того. Никаких записей, фотографий, иных материальных носителей информации, могущих пролить свет на ее «служебную» деятельность, Нина Федоровна дома не держала. Другое дело, что квартиру в ее отсутствие наверняка напичкали прослушивающей, а может быть, и видеоаппаратурой. Ребята знали, что хозяйки долго не будет, могли работать спокойно, не торопясь.
Нина Федоровна набрала номер Галины.
– Здравствуй, Галка. Я уже дома.
– Ой, Ниночка, как же так, ты же хотела у меня пару дней побыть… – услышала она голос подруги.
– Никак не получилось. Мне, оказывается, уже завтра нужно быть в моей поликлинике. Так что извини, Галочка. Спасибо тебе за все. Думаю, в ближайшее время встретимся.
– Нина, а что мне сказать Шурику? Он меня уже затерзал этой своей девицей…
– Конечно же я помогу ему. Дай только восстановиться немножко. Ведь был хоть микро-, но все-таки инсульт. Через месяцок, я думаю…
Нина Федоровна поговорила с подругой еще с четверть часа, прежде чем положить трубку телефона. После этого она самым тщательнейшим образом прошлась по всей квартире, внимательно сканируя каждый закуток. Камер, к счастью, не было. Все-таки неприятно осознавать, что на тебя постоянно смотрят чужие люди. А микрофоны пусть себе на здоровье работают. Немногое им удастся услышать – по большей части телесериальные страсти. Зато неприятный сюрприз она обнаружила в своей одежде. И в том пальто, в котором она вернулась из больницы, и в старом пуховике, и даже в плаще, надеть который сейчас было бы уж совсем не по сезону, она нашла какие-то коробочки величиной с большую таблетку. «Слишком шустра бабка оказалась, – усмехнулась Нина Федоровна. – Чтобы больше не сбегала, решили датчики подсадить». Пришлось проверить и обувь. Но в сапогах, слава богу, оказалось чисто. «Ох и ленивая же нынче молодежь пошла, – подумала она. – Конечно, с сапогом возиться надо. Набойку снять, таблетку свою заложить, набойку опять аккуратно на клей или гвозди поставить так, чтобы не отвалилась. Это вам не то что в пальто – чуть подкладку подпорол да за нижний отворот датчик подсунул. Ну ленивые, и ладно. Мне же лучше».
На следующий день Нина Федоровна сходила в свою поликлинику и принялась ждать, ведя типичный образ жизни одинокой московской пенсионерки. Прогулка, магазин, общение с соседками на лавочке перед подъездом, телевизор. А следующим утром – все сначала. Такое скучное, однообразное расписание должно было, по мнению Нины Федоровны, весьма скоро утомить тех, кто устроил за ней слежку.
Но они выдержали целую неделю. Лишь на восьмой день в ее квартире раздался звонок. Нина Федоровна подошла к двери и глянула в глазок. От увиденного ее бросило в холодный пот. Еще бы! Кому же будет приятно, когда в его дверь постучится тот, кто уже давно числится в списке покойников. В особенности если хозяин этой двери и определил того в этот скорбный список. Перед глазком на лестничной площадке стоял тот самый Голиков, которому Нина Федоровна устроила такую роскошную автокатастрофу. Он стоял как ни в чем не бывало и был, судя по всему, вполне материален. «Ах ты… – мысленно всплеснула руками Нина Федоровна. – Выжил все-таки, паразит…» Она накинула цепочку, провернула замок и приоткрыла дверь.
– Чего надо? – нарочито грубо спросила она.
– Здравствуйте, Нина Федоровна. Меня зовут Голиков Виталий Иванович. – Посетитель выставил вперед раскрытое удостоверение. – Нина Федоровна, откройте, пожалуйста. Нам нужно поговорить с вами.
– Это кому нужно? Мне не нужно. Ходят тут всякие… Понаделают себе корочек… Подумаешь, ФСБ. Откуда мне знать, что оно настоящее? Я тебе открою, а ты – по башке меня… Откуда мне знать, что ты не бандит? – принялась она ворчать.
Голиков, похоже, не ожидал подобного развития событий, потому что на лестничной площадке на какое-то мгновение повисла тягостная пауза, после чего наконец гость выдавил из себя:
– Поверьте, Нина Федоровна, это в ваших же интересах…
Поняв, что перегнула палку, хозяйка сняла цепочку и распахнула дверь.
– Проходите. – «Ничего-то толком нынешние делать не умеют», – с презрением подумала она, пропуская гостя в прихожую. – Ботинки снимайте! На улице грязюка такая, а у меня полы мытые!
Голиков послушно снял ботинки и надел подсунутые ему тапки. Чертова бабка каким-то непостижимым образом всего за пару минут сумела превратить его, уверенного в себе оперативника, в закомплексованного размазню. А тапки, тапки… Тапки добили его окончательно.
Нина Федоровна проводила гостя на кухню и усадила за стол.
– Ну что, милок, замерз небось? Напоить тебя чайком? – Теперь это была уже не злобная сварливая старуха, а милая домашняя бабушка.
– Спасибо, не откажусь.
Пока хозяйка ставила чайник, доставала чашки и сахар, Виталий оценил обстановку, собрался с мыслями и только хотел задать первый вопрос, как его вновь опередила старуха:
– А как нынче платят в ФСБ-то?
Голиков немного опешил.
– А-а… Ничего, ничего платят.
– Слава богу, милок. А то раньше-то не очень платили. Что там, что в этом… Как его… В СВР. Вот! Понапридумывают названий… Вот раньше было как хорошо! КГБ – он и есть КГБ. И платили тогда хорошо. Очень даже прилично платили.
– А вы, Нина Федоровна, и в КГБ успели послужить? – постарался перехватить инициативу Голиков.
– Не послужить, а поработать, милок. Вольнонаемной я была. Так это называлось. А ты что же спрашиваешь? Неужто личного дела не смотрел? Там все написано. И когда пришла, и когда ушла… Или ты действительно с улицы пришел, а удостоверение на рынке купил?
– Смотрел конечно же, Нина Федоровна. Это я так… Разговор завязать.
Опять она его уела. Вроде и простецкая тетка, а палец ей в рот не клади.
– Разговор завязать? Ты что же, подполковник, девчонку в метро пытаешься склеить? Или серьезные разговоры пришел разговаривать?
– Разговор конечно же серьезный, Нина Федоровна.
Хозяйка разлила по чашкам уже заварившийся чай и пододвинула чашку гостю.
– Пей, милок. Вот сахар, печенье… Бери сам.
– Спасибо.
– А ежели разговор серьезный, то чего сюда пришел, а не вызвал меня к себе? Ведь согласись, подполковник, удостоверение нынче почти на каждом углу купить можно.
– Э-э… Я вас уверяю, Нина Федоровна, я действительно сотрудник ФСБ. А к себе вас не вызвал исключительно для вашего же удобства.
Она неожиданно протянула руку и дотронулась до лба Виталия.
– Теперь вижу – действительно сотрудник. Хотя могли бы подать машину и свозить меня туда и обратно. Я с удовольствием прокатилась бы, на людей посмотрела…
– Я не сделал этого, Нина Федоровна, исключительно из беспокойства о вашем здоровье. Вы же недавно инсульт перенесли… Не хотел лишний раз вас беспокоить.
– А-а… Понятно. Так это твои люди, подполковник, меня пасли?
– Мои, Нина Федоровна, мои.
– Ну, слава богу, а то я думала бандиты какие, не дай бог. Понятно, понятно… А зачем пасли-то, подполковник?
Никак не получалось у Виталия Голикова завязать нормальный конструктивный разговор с этой теткой. Более того, почему-то получалось так, что вопросы задает не он, а она. Пора было с этим кончать и брать инициативу в свои руки.
– Вы же обладатель определенных секретов, а мы получили сигнал, что иностранные разведки активно интересуются людьми, работавшими в программах вроде той, в которой участвовали вы. Вот нам и пришлось проверить – а не делает ли к вам кто-либо пробных подходов. Ведь вы же экстрасенс? Так?
Ответ для Виталия был крайне неожиданным, ибо в ответ тетка расхохоталась.
– Иностранные разведки, говоришь? Ну если им делать больше нечего, пускай интересуются мной.
– Что вы хотите этим сказать? – не понял Голиков. – Разве вы не экстрасенс? Вот вы и меня… – Он дотронулся пальцем до своего лба. – Просканировали. Разве вы не участвовали в работах по достижению состояния измененного сознания?
Ответ хозяйки квартиры вновь огорошил Голикова.
– Подполковник, знаешь, почему советская власть развалилась?
– Н-нет.
– Потому что зарплату все получали полностью и в срок, а работали спустя рукава. Не все, конечно. Я, например, всегда честно работала. Но таких, как я, – единицы. А то, что ты называешь программами, это, по-моему, такое дуракаваляние специальное, чтобы начальству голову дурить и деньги государственные осваивать. Я как на это посмотрела, так сразу поняла, что это такое. Поэтому и сказала: «Если хотите, чтобы я у вас работала, то давайте мне конкретную работу, а всякой ерундой я заниматься не стану».
– А какой именно ерундой? – равнодушным тоном поинтересовался Голиков. В этот самый момент он наконец-то почувствовал себя хозяином положения.
– А кто чем там занимался… Один себе прикладывал ложку на грудь, потом на лоб… Ложки держатся, не падают. Сначала одну ложку, через день две, через неделю – утюг… И примерно вот так вот – все. Кто крысу на поводке водит, кто в бубен колотит и дикарские танцы танцует… Я как посмотрела на этот дурдом… Говорю: «Нет, я в этом цирке участвовать не буду. Или чего конкретное давайте, или я на завод возвращаюсь».
– И нашли вам конкретное задание?
– Нашли. А чего не найти-то было… Там сразу было понятно, чем заниматься надо. Мне, во всяком случае.
«А вот отсюда, пожалуйста, очень подробно и не торопясь!» – захотелось воскликнуть Голикову, но спросил он коротко и без всяких эмоций:
– И чем же?
– Так это надо начинать с самого начала.
– Вот и начинайте, Нина Федоровна. Я никуда не тороплюсь. Вот, чайком побалуюсь. А выпью чашечку – еще попрошу. Рассказывайте, Нина Федоровна.
– Ладно. Если интересно, расскажу. Чего же не рассказать! – Она отхлебнула из чашки и начала свой рассказ: – Работала я контролером на сварочном участке. А делали мы узлы для аппаратов серии «Космос». Слыхал, наверное, про такие? – Голиков кивнул. – Ну вот… Проверяю я однажды сварочный шов. Что за черт? Дефектоскоп показывает, что нет дефекта в шве, а я чувствую, есть. И понять даже не могу, откуда у меня уверенность такая взялась. Но поверила своим ощущениям и паспорт изделия подписывать не стала. Начальник участка вокруг меня немного попрыгал и побежал наверх. Приходит начальник цеха. «Почему не подписываешь, – говорит, – Кузьмина?» «Дефект в шве», – отвечаю и даже место ему показываю, и размер трещины называю. Они дефектоскопом по этому месту туда-сюда… Ничего не находят. «Врет ваш дефектоскоп», – говорю. Начальник цеха уже за начальником БТК послал. Тот прибежал, орет: «Подписывай, Кузьмина!» А я отвечаю: «Сам подписывай! И ставь свой личный штамп! А я свой не буду! Я в тюрьму из-за вас, бракоделов, садиться не хочу!» Начальник цеха обрадовался нашедшемуся выходу и говорит: «Давай, Альбертыч, подписывай за нее, и дело с концом. Сам знаешь – сегодня изделие не сдадим, столько голов полетит…» А тот подумал с секунду и отвечает: «Кузьмина зря воду мутить не будет. Если она не подписывает, то и я не буду. А головы пусть летят. Я за сроки не отвечаю, я за качество отвечаю!» Через десять минут на участке уже были и начальник производства, и главный контролер, и главный инженер, а еще через пару минут и директор со старшим военпредом подошли. На участке крики, ор, ругань… От мата аж воздух загустел. «Аппарат через неделю уже на космодроме быть должен! А тут из-за какой-то дурищи все встало! А у нее сегодня, может, месячные начались, вот крыша и едет!.. Мать ее так и разэдак! Подписывай ты, если твои раздолбаи не хотят!» – Это начальник производства тычет паспортом прямо в нос главному контролеру. «Ты, кажется, квартиру ждешь? Так вот, не будет ни квартир, ни премий. Сорвем запуск – забудь о достройке дома!» – это уже главный инженер стращает. Но главный контролер оказался крепким как кремень. «Я, – говорит, – в Кузьминой уверен. Раз она утверждает, что есть трещина, значит, есть. А дефектоскоп – дрянь. Я давно просил их заменить. Не буду подписывать, хоть режьте». Неизвестно, сколько бы еще продолжались препирательства, но старший военпред, отойдя куда-то ненадолго, вернулся и сказал: «Я тут с товарищем одним своим договорился. Они получили новейший импортный дефектоскоп. На пару часов пообещали дать нам его. Как он покажет, так и будет. Посылайте машину».
Через час привезли этот чудо-дефектоскоп, и он обнаружил трещину именно там, где я и показывала. На заводе после этого – аврал, аппарат удалось спасти, а меня через некоторое время в партком вызывают. Захожу в указанный кабинет, а там какой-то незнакомый молодой человек сидит. Это и был Ракитин. Одним словом, подбил он меня к себе уйти. И деньгами, конечно, и обещанием интересной работы. А я после того случая с трещиной сама к себе стала больше прислушиваться и многие интересные вещи замечать. У Ракитина первое время я занималась разгадыванием фотографий.
– Что значит «разгадыванием»?
– Дают мне фото человека, а я по фотографии говорю все, что чувствую про этого человека. Сначала – просто фото, потом – фото в конверте. Но, общаясь с публикой, что там присутствовала и экстрасенсов из себя изображала, я поняла, что чувствую, у кого из них дар есть, а у кого он слабенький или совсем его нет. Вот и предложила Ракитину всю эту публику отфильтровать. А после отбора там осталось человека четыре. Ракитин в ужас пришел. С кем же, мол, работать? А я ему и говорю: «Гони, шеф, сюда солдатиков, а я из них буду талантливых отбирать. Это у меня лучше всего получается. С ними и работай. А если не согласен, то отпускай меня обратно на завод».
– Это и стало тем конкретным заданием, о котором вы упоминали? – перебил ее Голиков.
– Ну да. А то с экстрасенсами этими одна морока. Один органы больные видит, другой на поиски драгоценностей заточен, а третий вообще только с мертвяками и может общаться. А у Ракитина задание было очень конкретное – научиться отслеживать натовские подводные лодки, ну и авианосные группы. Но авианосцы можно хоть со спутников засечь, хотя и там бывают мертвые зоны… А как ты подводную лодку увидишь? Вот и удумала какая-то умная голова на это дело экстрасенсов наладить. С экстрасенсами же своя морока получилась. Всех их, получается, надо было на поиск подводных лодок переучивать. А попробуй переучи взрослого, сложившегося человека. Вот Ракитин и решил сначала дар каждого из них совершенствовать и развивать. В результате тот цирк, о котором я говорила, и получился.
– А вы сами не пробовали подводные лодки искать?
– А зачем? Мне этому тоже пришлось бы учиться. Положим, я этому скорей выучилась бы, чем целитель какой-нибудь. Но я одна, а лодок много. А любой экстрасенс, милок, качественно, то есть напрягаясь, может работать от силы полчаса в день. Все остальное – лапша на уши доверчивой публике. Так зачем мне было в это дело, незнакомое и малопонятное на тот момент, ввязываться? Один человек там ничего не решал. А дар я чувствую, как никто другой. И людей по силе этого дара могу отличить одного от другого. Наверное, на сварочных швах своих натренировалась. А плохие дефектоскопы мне в том помогли. Вот я и предложила Ракитину на поиск подводных лодок простых солдатиков приспособить.
– И что Ракитин? Согласился с вами?
– Так он и поступил, как я предложила. Только не солдатиков, а курсантов военных училищ стал он мне подгонять. Человек по двадцать – тридцать. Я же из них стала талантливых ребят отбирать. А они уж там с фотографиями кораблей американских работали. Я в эти дела и не лезла. Не мое это.
«Теперь понятно, почему так мало людей прошло через списки отдела. Ведь курсанты шли по графе «временно прикомандированных», – сообразил Голиков. – На них и денежное довольствие по ракитинскому отделу не начислялось».
– А тут и советская власть рухнула. КГБ распустили, а нас в СВР определили. С зарплатой совсем кисло стало, но и с заданиями, по-моему, Ракитина особо не напрягали. А тогда все торговать бросились. Попробовала и я. Смотрю, получается. И стало мне до того не с руки на службу эту ездить… Час – туда, час – обратно, да там хотя бы с полчасика проведешь… Да я за это время столько, бывало, наторговывала, стоя у метро, что жалко мне было этого времени, бездарно потраченного, хоть плачь. Я и предложила Ракитину… Ты, подполковник, надеюсь, не пишешь нашу беседу?
– Нет, нет, что вы, Нина Федоровна, – со всем возможным пылом заверил ее Голиков.
– А то, ежели под запись, я от своих слов отрекусь.
– Нет, конечно же не записываю, – вновь успокоил свою собеседницу Виталий.
– Предложила я отдавать свою зарплату, лишь бы на работу не ездить и не тратить на это время. Ракитин подумал немного и согласился. А куда ему было деваться? Отказал бы – я бы уволилась. А так и ему хорошо, и мне. Ему – какие-никакие деньги дополнительные, а мне – свободное время и трудкнижка, надежно пристроенная. Так что приезжала я в контору лишь дважды в месяц – в ведомости расписаться.
«Ай да Ракитин! – мысленно воскликнул Виталий Голиков, слушая этот рассказ. – А строил из себя чистоплюя! Тоже мне… Борец с коррупцией!»
– Как он этими небольшими деньгами распоряжался – не знаю. Не мое это дело. Но так продолжалось до самого начала нулевых годов.
«Прости меня, полковник, за этот оговор, – обратилась Нина Федоровна в этот момент к покойному сослуживцу. – Сам понимаешь, для дела я…»
– А к двухтысячному году торговлишка моя скисла и свернулась. И народишко после дефолта обеднел, и милиция вконец распоясалась. Только встанешь у метро, уже бегут… И не то чтобы прогнать просто, но и задержать, поганцы, норовят.
Одним словом, вернулась я в контору. А там как раз и зарплату начали добавлять, и на всякое-разное бюджет выделять. И работа вновь появилась. Вспомнило начальство и про подводные лодки. Жизнь в отделе не то чтобы закипела, как было в советские годы, но более-менее начала шевелиться. Опять Ракитин начал курсантиков привлекать, а я из них годных отбирала. Но недолго так продолжалось. В две тысячи третьем отдел наш прикрыли. Я как раз, помню, только пенсию успела оформить, а тут и отдел расформировали. Очень удачно у меня получилось. А то бы пришлось еще куда-то устраиваться, чтобы до нужного возраста дотянуть, да там еще бумажки собирать…
– Нина Федоровна, скажите, пожалуйста, а зачем в отделе был нужен врач?
– Врач? Не было там никакого врача.
– Ну как же, Нина Федоровна… А Соловейчик?
– Ах, Илья Аронович… Так он не врачом в отделе работал, а как все, экстрасенсом. Тоже подводные лодки отслеживал. А вот образование у него было медицинское, это точно. Какой народный целитель из него получился бы! Он же всю эту медицину, ну, где там органы всякие находятся, назубок знал. А сила у него была просто потрясающая! Он опухоль мозга у одного мальчонки-курсанта за три сеанса убрал! Бывало, заболит что – бежишь сразу к нему: «Помоги, Ароныч!» И он помогал, никогда своим не отказывал. Я ему сколько раз говорила: «Ароныч, ты же прирожденный целитель! Далась тебе эта контора! Давай уйдем на вольные хлеба, фирму свою организуем. Я буду тебе пациентов находить, а ты их будешь лечить нетрадиционными методами. Опять же диплом твой медицинский. Это большой плюс. Доверия от людей больше. Миллионерами станем, Ароныч!» А он только отмахивался и отшучивался. Не люблю, мол, людей принимать. У меня от них голова кругом идет. И лечить их не люблю. Хоть по-традиционному, хоть по-нетрадиционному. Я, говорил, вообще людей не люблю. Я этот… Филантроп?.. Нет, не филантроп. Филателист?..
– Мизантроп, – подсказал Голиков.
– Во! Точно, мизантроп. Так и досидел до закрытия отдела. Где он сейчас, что с ним – ничего не знаю. А что? Нужен он вам?
– Да нет… Просто странным показалось – врач в таком отделе. Теперь понятно, спасибо вам, Нина Федоровна. А Иванова помните?
– Генку-то? Конечно, помню. Хороший был парень. Жаль, помер он. После него, кажется, семья осталась.
– А от чего он умер, знаете?
– Разрыв сердца. Инфаркт… Жаль… Такой еще молодой, красивый…
– А инфаркт по какой причине с ним приключился?
– Откуда же мне знать? Мало ли… Может, с детства сердце было слабое, а может, жена, змеюка подколодная, довела. Поди разберись теперь.
Да, причиной в поднятом Голиковым «Заключении о смерти Иванова Геннадия Александровича» значился инфаркт. Жаль, что в «Заключении» не фиксируются сопутствующие смерти обстоятельства. А Голикову так хотелось установить связь между смертью Иванова и его посмертным награждением!..
– Вы знаете, что Иванов был посмертно награжден правительственной наградой?
– Знаю, конечно. Это за «Курск».
– Как за «Курск»? «Курск» же был в двухтысячном, а Иванов умер в две тысячи втором. Тогда же и награжден посмертно. Разве смерть его не связана с выполнением служебного задания?
– Нет, конечно. Награду им дали за «Курск». Пока представление, пока то да се… Документы-то долго ходили. Да еще и недоумение у каждого начальника, перед тем как подпись поставить: «Что еще за экстрасенсы такие? За что им боевые награды?» А Генка к тому времени уже и помереть успел. Пришлось даже указ, как говорили, переделывать. Ну, чтобы «посмертно» туда вписать.
Дело же там действительно важное приключилось. Генка с Ракитиным, почитай, тогда мир от третьей мировой спасли, а может, и еще от чего похуже.
– Это каким же образом? – скептически ухмыляясь, осведомился Голиков.
– А вот таким! Я, понятное дело, при этом не была – зачем мне это? Я своих курсантиков просмотрела да домой пошла. Мне сам Генка потом об этом рассказывал. А дело было так. Вышел тогда «Курск» на полигон – торпеду новую испытывать. А невдалеке чуть ли не весь наш Северный флот собрался. Это они хотели испытания с учениями совместить. И, понятное дело, рядом, как обычно, американцы. И за пуском понаблюдать, и за учениями. Генка же за той американской лодкой следил. Хорошо еще, что Ракитин на прямой связи тогда с командующим флотом был… Короче говоря, Генка засек американскую лодку, координаты определил, и Ракитин их командующему передал. Американцы ведь пришли туда заранее. Сидят себе под водой, тишину соблюдают. Как их определишь? А вдруг пальнет «Курск», а торпеда как раз в них и попадет? Тогда – война! Вот для этого командующему и были нужны координаты. «Курск» пальнул, торпеда заведомо мимо американцев пошла, а Генка тут как заорет: «Там есть еще кто-то! Торпеда прямо в них идет! Попадание!» «Кто это? Что за лодка? Чья?» – спрашивает у него Ракитин. «Дискообразный аппарат, – отвечает Генка. – Огромный! Диаметр триста метров! Торпеда вреда ему почти не причинила. Что это?! Вспышка какая-то!»
«Курск» ведь чем хорош был? Его обычной торпедой или бомбой не возьмешь. Только атомной. И тут после пуска командующий собственными глазами видит атомный гриб, из воды вырастающий, и получает донесение с «Курска», что носовой отсек у них разворочен весь и лодка тонет. Что должен был он подумать? Что американцы в ответ на пуск новой торпеды нанесли по «Курску» атомный удар. Он тут же командует боевую готовность у себя на флоте и докладывает в Москву, что американцы против нас применили атомное оружие. В Москве сразу же командуют минутную готовность. Но тут, слава богу, к командующему удается пробиться Ракитину. Ну, он и рассказал то, что Генка видит. И про диск этот трехсотметровый (он, кстати, сразу же драпанул оттуда), и про подбитый тонущий «Курск», и про американскую лодку. Американцам тоже от диска досталось, но они на дно не пошли, а развернулись и тихонечко поползли в сторону Норвегии. Как только командующий понял, что это не американцы «Курск» потопили, а НЛО, он тут же дал отбой боевой тревоги и в Москву доложил. Ну а из Москвы уже с Америкой связались, и, слава богу, война так и не началась. Потом к нам еще цэрэушник главный прилетал вопросы банковать… Наверное, насчет НЛО этого самого… Так что, считай, только благодаря Генке и Ракитину мир сохранить удалось.
– А Лобов? – уточнил Виталий. – Ведь Лобов тоже был награжден.
– Лобова этого самого в отдел подсунули в конце девяностых. Заместителем к Ракитину. Зачем Ракитину заместитель? Я так думаю, что Лобов был чьим-то родственничком. Сунули его просто на теплое место. Экстрасенсы… Кто они такие? Чем занимаются? Спросу там небось никакого, а должность все-таки приличная – замначальника отдела. Примерно так мыслил какой-то шишкарь, когда пропихивал его к нам. Наверное, и в наградной лист его до кучи включили. Как блатного. Во всяком случае, Генка только про себя и Ракитина рассказывал. А никакого Лобова там и близко не было. А что, вас Лобов интересует?
– Нет, почему только Лобов… – отвечая, Виталий несколько замешкался. – Меня весь отдел интересует.
– Ну, может, я бы об этом Лобове и больше рассказала, если бы сама чуть больше знала. А так… Я с ним за два с лишним года и трех слов не сказала. Да и то… Как ни придешь, нет его на месте. Блатной – он и есть блатной.
– Скажите, Нина Федоровна… Из каких учебных заведений Ракитин курсантов привлекал?
– Откуда мне знать? Даже если бы я у них спрашивала, и тогда не запомнила бы. Но я и не интересовалась никогда.
«Да, экстрасенсы эти самые еще и чокнутые на всю голову, – вынужден был констатировать Виталий Голиков. – Во всяком случае, эта Кузьмина – так уж точно. Один рассказ про «Курск» и НЛО чего стоит! Ошибается, по-моему, Рыбас. А вот Кузьмина в чем-то все-таки права. Все эти программы по использованию экстрасенсов в спецслужбах попахивают профанацией и, как она выразилась, дуракавалянием».
– Нина Федоровна, а слиперов в вашем отделе не было?
– Это кто ж такие, милок? Что за слиперы?
– Слипер – английское слово. Спящий, значит.
– Это бездельники, которые норовят подрыхнуть на работе? Так, что ли?
– В принципе так, но не совсем. Это сродни гипнозу. Гипнотизер вводит испытуемого в сон, а тот во время сна выполняет порученное ему задание.
Нина Федоровна захихикала.
– У нас и бодрствующие норовили задание не выполнить, а уж чтобы во время сна работать… – Она опять хихикнула. – Курсантики-то за свою работу ничего не получали. День, два, три им еще было интересно, а потом они сачковать начинали. И если не следить за ними… Тогда они точно норовили этими самыми слиперами стать. А больше никаких других слиперов не было.
– Поддерживаете связь с товарищами по работе? Ну… С днем рождения там, с Новым годом поздравить?.. Нет?
– Нет. Я как ушла из отдела, так и все. Ни адресов, ни телефонов ничьих у меня нет. Иной раз и пожалеешь. Я бы сейчас с удовольствием и с Соловейчиком, и с Ракитиным пообщалась. Неплохие они люди были, душевные, ничего не скажешь. Но… Нет контактов, и все тут. Может, вы поможете? Ведь если ко мне пришли, то и к ним пойдете. Или уже были?
– К сожалению, Нина Федоровна, оба уже умерли.
– Ах-ах-ах, – заохала она. – А ведь оба еще нестарые… Особенно Ракитин… Вот, мало у нас мужики живут. И мой муж помер на шестом десятке. И до пенсии мужики не доживают. А эти паразиты еще хотят пенсионный возраст повышать!
– Нина Федоровна, а Лобов?
– Что – Лобов?
– Его координаты у вас есть?
– Нет, конечно. Хотите продиктовать мне его телефон? Так я все равно ему звонить не буду. Мы с ним и раньше – только «здрасьте – до свиданья»…
Прежде чем распрощаться, Виталий профессионально суровым тоном напомнил хозяйке дома о необходимости сохранять по-прежнему бдительность и взял с нее слово, что при малейшем интересе любых незнакомых лиц к ее прежней работе она тут же позвонит ему, подполковнику Голикову Виталию Ивановичу.
После этой беседы у Виталия сложилось твердое убеждение, что они не там роют. Дались Рыбасу эти слиперы! За годы службы Виталий достаточно неплохо изучил стиль работы своих коллег, да и почерк конторы в целом. Были, конечно, среди них и ненормальные – трудоголики. Но по большому счету времена нынче не те, чтобы за одну лишь зарплату рвать себе одно место. И то, что ему рассказала сегодня эта вредная старуха, в принципе лежало в русле его представлений о стиле работы родной конторы. Никакой серьезной опасности люди, работавшие в ракитинском отделе, для Рыбаса представлять не могут. Нет, он конечно же, уподобляясь прочим, не бросит это направление, ограничившись отговорками, отписками и объяснениями. Он будет продолжать искать исчезнувшего Лобова (надо будет отработать, кстати, версию о его «блате» среди руководства), он проедется еще по военным учебным заведениям в надежде установить связь с бывшими курсантами, работавшими более десяти лет назад у Ракитина, точно так же, с той же основательностью и тщанием, с какими он перелопатил уже с полдюжины подобных экстрасенсорных «коллективчиков».
И нигде Виталию так и не удалось даже зацепиться за этих призрачных слиперов. Сегодняшняя беседа его убедила окончательно: если что и было сделано серьезного в этой области, то только не в КГБ и его наследниках. Если и искать, то искать надо в ГРУ. А там ох как не любят, когда их делами интересуются ребята из конторы! В этом смысле сложившаяся ситуация представлялась Виталию если и не тупиковой, то, во всяком случае, бесперспективной.
Проводив гостя, Нина Федоровна выглянула в окно. Голиков вышел из подъезда и сел в тотчас подъехавшую к нему черную «Волгу». Машина сделала полукруг по двору и выехала на улицу. Машина же с пасшими ее филерами так и стояла невдалеке от ее подъезда.
Нина Федоровна очень постаралась произвести на Голикова впечатление хамоватой, не очень далекой, но откровенной тетки, у которой нет и не может быть секретов перед молодым коллегой. Да и для работы ракитинского отдела, как ей казалось, она придумала неплохую легенду. Вопрос только в одном – поверил ли ей Голиков? Проверить ее рассказ он вряд ли сможет. Иных уж нет, а те далече… Документации по работе отдела практически никакой не велось, задания Ракитин получал непосредственно от замдиректора службы. А тот, насколько было известно Нине Федоровне, пару лет назад почил в бозе, находясь на давно заслуженном отдыхе. Остаются курсанты. Которых, кстати, было далеко не так много, как рассказала она Голикову. Нина Федоровна даже улыбнулась, представив, какая объемная и неблагодарная работа предстоит ее сегодняшнему гостю. Что ж… Пусть поищет.
Через час она вновь выглянула в окно. Машины с филерами у ее дома больше не было. Нина Федоровна оделась и вышла на улицу – пройтись. Хвоста за собой она не только больше не видела, но и не чувствовала. Похоже, Голиков ей поверил. На следующее утро она собрала дома всех «жучков», «вживленных» ей голиковскими сотрудниками, и отнесла в мусорный контейнер. Еще с неделю она, проверяясь и перепроверяясь, попутешествовала по городу. Реакции ни на ее активность, ни на вывезенные на свалку датчики не последовало. За ней перестали не только следить, но и слушать. Она больше не была объектом, ее исключили из разработки.
На подмороженный асфальт уже ложился белым пушистым покрывалом первый снег, когда Нина Федоровна, заранее предупредив соседку, что уезжает погостить к родственнице в Воронеж, и оставив ей ключи для присмотра за квартирой, садилась в тульскую электричку. Она выбрала не самый короткий путь до лобовской базы, зато самый надежный. Нина Федоровна оставалась верна себе, стараясь делать любую работу, за какую бы ни взялась, добросовестно и качественно.

XIV

Если последние два-три месяца время в слободе тащилось как крестьянская телега по разбитому проселку, то после смерти царицы Марии оно понеслось как породистый скакун по столбовой дороге. Едва боярин Яковлев-Захарьин отправил отряд для ареста бывшей княгини Ефросиньи Старицкой, а ныне смиренной инокини Свято-Вознесенского монастыря, как почти сразу же вернулся гонец от того отряда с донесением – княгиня не может быть доставлена в Слободу, ибо по дороге карета, в которой ее везли, божиим промыслом упала с моста в речку и арестованная утонула. А вслед за этим князь Владимир Андреевич Старицкий с супругой и двумя дочерьми были найдены мертвыми на ближайшей к слободе почтовой станции. Это печальное известие привез в слободу станционный смотритель. Князь Старицкий был вызван в слободу для дачи показаний по делу об отравлении царицы, но так же, как и его матушка, не доехал до цели. Боярин Яковлев-Захарьин со своими людьми срочно выехал на ту станцию. Князь, княгиня и их дочери, казалось, мирно спали в своих постелях. Никаких следов борьбы, насилия ни в занимаемых ими комнатах, ни на телах обнаружено не было. Зато была найдена коробочка с ядом, стоявшая открытой на столе, на самом видном месте. Рядом с ней стоял кувшин с водой, а вот чаша, в которую та вода, судя по всему, наливалась, лежала на полу, рядом с княгиней, прилегшей на кровать.
В результате проведенного осмотра явственно вырисовывалась картина случившегося. Старицкие смертельно боялись появляться в слободе. Боялись, но ехали. Однако в последнюю ночь перед приездом страх пересилил все остальные чувства. Сначала княгиня уложила девочек и напоила их отравленной водой. Потом из этой чаши отпил Владимир Андреевич. Последней была княгиня. Хлебнув отравленной воды, она даже на постель толком не успела лечь. Так, повалилась боком, а ноги ее остались на полу. Чаша же с остатками ядовитой воды выпала из холодеющих рук на пол.
Чистейшей воды самоубийство, никаких сомнений. Увидев такое, боярин Яковлев-Захарьин, не заезжая в слободу, с двумя своими доверенными людьми заспешил в Москву – доложить царевичу. Остальных же, среди коих был и новобранец Григорий Скуратов, отправил в слободу с докладом.
А после доклада начальнику сегодняшнего караула бывший болховский губной староста поспешил к земскому послу – Михайле Митряеву. Выслушав краткий, деловой пересказ о случившемся на станции, Валентин тут же решил уточнить:
– Понятно. Это официальная версия боярина Яковлева. Ты-то сам что думаешь? Неужто самоубийство?
– Самоубийство, – подтвердил Скуратов. – Но…
– Тогда зачем им было ехать сюда по требованию Никиты Романовича? – перебил его Валентин. – Зачем травиться в клоповнике на почтовой станции? Если уж решили убить себя, то могли бы сделать это дома.
Валентина поддержал дон Альба:
– И для чего им было убивать себя? Эта семья принадлежит к царствующему дому. Самое плохое, что могли им сделать, это сослать в какой-нибудь монастырь. Каррамба! Это же не бояре какие-нибудь. В их жилах течет кровь Рюрика!
Григорий смиренно выслушал эмоциональные реплики собеседников и в ответ спокойно заметил:
– Милостивые государи, вы же мне досказать не даете. Имейте терпение… Когда боярин Яковлев уехал в Москву, я задержался еще чуток на станции. Осмотрел все еще раз, со станционным смотрителем поговорил… Семейство Старицких прибыло на станцию вчера, еще до обеда. При желании легко могли преодолеть десять верст, оставшихся до слободы. Но они остановились на станции, словно ожидая кого-то. И вечером к ним приехал посетитель. Вскорости он покинул станцию, но Старицкие после его отъезда были еще живы. Смотритель заходил к ним. Получается, что ждали они каких-то сведений от своего посетителя, но тот привез им такие дурные вести, что они предпочли отравиться всей семьей. Они сами это сделали. Точно.
– Но что за известие это могло быть, Григорий? Ведь дон Альба прав. Смерть им в любом случае не грозила. Даже если бы доказали их причастность к смерти царицы. В худшем случае – монастырь. Чем их могли так напугать?
Скуратов криво ухмыльнулся и хмыкнул.
– Мало ли… Хотя бы бесчестьем. Монастырь-то монастырь, да не один. Все поедут в разные концы, а по дороге всякое может случиться и с княгиней, и с девочками. Да и Владимир Андреевич от случайностей не защищен. Вон матушка его… Умудрилась же свалиться в реку. А ведь догляд за ней был строгий. Однако же… Видно, незнакомец, которого они ждали на станции, очень хорошо им все это растолковал. Вот они и решились. Княгиня сама, своими руками…
Князь Владимир Андреевич нрава был спокойного, мирного и, можно даже сказать, трусоватого. Жил себе как бы наособицу – он и не опричный, но и не земский. И даже если когда и раздавались в земщине отдельные голоса, предлагавшие его на царство, то он первый открещивался от таких смутьянов. Одним словом, желал человек жить спокойной частной жизнью, не думая о государственных проблемах и нисколько не желая верховной власти. В отличие, кстати, от своей матушки, княгини Ефросиньи. Та была женщиной властной, волевой и энергичной. Она-то уж точно бросилась бы добывать сыну трон, как только появилась малейшая возможность. Почему и была упрятана Никитой Романовичем Юрьевым-Захарьиным в монастырь. И земщина его (редкий случай) в этом поддержала. Смутьяны – они ведь всем неудобны. Никогда не знаешь, чего от них ожидать в каждую минуту.
И если за княгиней Ефросиньей, чтобы доставить ее в слободу, отправили целый отряд, то Владимиру Андреевичу гонец отвез лишь письмо Никиты Романовича с приглашением посетить слободу, дабы помочь следствию по делу об убийстве царицы Марии. Но, похоже, князь Старицкий получил письмо не только от Никиты Романовича. Кто-то еще написал ему. Кто-то, кого он ждал вчера на ближайшей к слободе почтовой станции. Ждал и на что-то надеялся. На что он мог надеяться? На защиту, естественно, которую этот человек ему, судя по всему, пообещал. А иначе зачем бы он поехал в слободу вместе со всей семьей? Мог бы приехать один. Мог бы вообще не приезжать, а сбежать, скажем, за границу. Но он приехал. Приехал потому, что был уверен в благополучном для себя исходе дела. Но человек, писавший ему, в последний момент в такой поддержке отказал. Более того, еще и попугал, видимо, Старицких ужасами слободского правосудия. Кто же этот человек? Ясно, что в слободе он не из последних. Ясно, что Старицкий знал его лично и доверял его слову. Мог ли это быть Никита Романович? Исключено. Ситуация с двумя письмами от одного адресата – одним официальным и вторым тайным – попахивает паранойей. Да и не на руку Никите Романовичу смерть Старицких. Виноват, не виноват, а теперь все и в опричнине, и в земщине на него думать будут. Ему же репутация убийцы особ царской крови совсем ни к чему. Прав дон Альба, говоривший, что пролитие царственной крови – это уже за пределами добра и зла. Ведь даже царевич Иван, совсем еще мальчишка, и тот не поверил, что бояре к нему убийц подослали. А в то, что его хотят в монастырь упрятать, поверил.
Так что тот, кто фактически убил Старицких, впрямую работает на Рыбаса-Веттермана, раздувающего здесь гражданский конфликт. И убийство царицы Марии из той же оперы. Ни при чем здесь опричнина, ни при чем здесь земщина. И Никита Романович здесь ни при чем. Валентин собственными глазами видел, как был расстроен царский дядька смертью Марии.
Примерно таков был ход мыслей Валентина, раздумывавшего над словами бывшего губного старосты славного города Болхова.
– Ладно, Григорий, – вымолвил Валентин. – Иди сейчас к себе и жди.
– Чего ждать?
– Вызова к самому высокому начальству. Я пойду сейчас к боярину Юрьеву-Захарьину и добьюсь того, чтобы он следствие и по этому делу, и по царицыному тебе поручил. Чую, не обошлось здесь без измены. А у меня есть на примете пара человечков и на кухне, и в царицыном тереме, от которых этой самой изменой прямо-таки разит. Начнем с мелочи и, глядишь, выйдем на тех, кто повыше сидит. То-то царевич удивится, как вельможи его интерес блюдут.
– Понял, уже бегу. – Обрадованный нарисованной ему перспективой Григорий Скуратов ощерился в хищной улыбке, приоткрыв крупные желтые зубы.
Схватив в руку свою шапку, он действительно сорвался с места бегом так быстро, что если бы Ероха не успел распахнуть перед ним дверь, то он наверняка, как почудилось Валентину, о нее расшибся бы.
– Ты что задумал, Михайла? – скромно поинтересовался Ероха, когда они остались своей компанией.
– А что сказал, то и задумал. Пойду сейчас к Никите Романовичу. Разбойный приказ сейчас на несколько дней, считай, наш. Мужик этот, Григорий, по-моему, опытен и неглуп. Настала пора разворошить это осиное гнездо. Начнем с кухни и царицыного терема. Возьмем Бровика, а бог даст, и Бомелия. А там, глядишь, через них и на Веттермана-Рыбаса выйдем.
Никита Романович принял его в своих покоях, в той комнате, где обычно заседал Малый совет. Завидев земского посла, пошутил:
– Давненько не виделись.
– Да я тут кое-что вспомнил, Никита Романович. Мне кажется, это важно. А сунулся к боярину Яковлеву – там сказали, что он уехал в Москву. Значит, его дня три не будет.
– Это точно. А что? То, что ты вспомнил, трех дней не терпит?
– Судите сами, Никита Романович. Дело ведь об отравлении царицы прекращено, нет?
– Вроде прекращено. Виновные найдены и наказаны. А сегодня и Старицкие еще… Слышал небось?
Никита Романович так скривился при упоминании Старицких, что Валентин чуть ли не физически ощутил, насколько неприятно ему это трагическое событие. Ведь теперь каждая собака думает, что именно он устранил семью претендента на престол.
– Слухом земля полнится. Но я не об этом. Я о царице. Кажется мне, что не весь сорняк выпололи. Помните, вы мне сказали, что яд был в меду, который пила царица.
– Помню. Так мне доложил боярин Яковлев.
– Так вот. Сегодня я вспомнил, что мне говорила о том меде царица. Мед этот делают у нее по специальному рецепту, хранящемуся их родом. Мед был не с кухни, Никита Романович. Судите сами: либо отравитель до сих пор находится в царицыном тереме, либо яд был не в меду, а в чем-то другом. А может быть, и там, и сям.
– Охрана! – возвысил голос Никита Романович. В комнату заглянул охранник. – Бегом в разбойный приказ! Кто там за старшего, тащи его сюда! – Голова охранника исчезла, и дверь вновь закрылась. – Ты, Михайла, молодец, что вспомнил. Жаль, поздновато несколько. – Никита Романович пожевал губами, тяжко вздохнул и, поднявшись с кресла, прогулялся по комнате. – А может… Может, и не жаль. Может, как раз вовремя.
Не прошло и пяти минут, как раздался стук в дверь и в комнату заглянул запыхавшийся стражник.
– Привел. Разрешите?
Никита Романович махнул рукой. Дверь раскрылась пошире, и в комнату шагнул Скуратов. Поклонился в пояс и остался у дверей, смиренно сложив руки перед собой.
– Кто такой? Почему я тебя никогда раньше не видел? – с раздражением спросил регент.
– Григорий Скуратов. Из новобранцев я.
– Гм… А боярин Яковлев себе новобранцев набрал?
– Точно так, ваше сиятельство. Шесть душ.
– С сыском знаком?
– Точно так, ваше высочество. Больше двадцати лет в губных старостах да в помощниках прослужил.
– В сыске по царицыному делу принимал участие?
– Боярин Яковлев сам дело вел, остальные лишь помогали по мелочи. Но суть дела знаю.
– Изложи.
– Повар Молява получил яд и пять рублей от стражника Бабура Кривого, дабы мог он отравить царицу. Бабур же, стоявший намедни на воротах, получил яд и деньги от гонца, прибывшего из Свято-Вознесенского женского монастыря. Молява бросил яд в кувшин с медом, который отнесли царице к обеду. Тем ядом царица и отравилась. Ковчежец с остатками яда и пять рублей были найдены в вещах у Молявы.
– От себя хочешь что-нибудь добавить?
– Царица в тот день обедала не одна. И за обедом было два кувшина с медом. Как Молява мог угадать, какой из кувшинов попадет царице? Значит, он должен был травить мед в обоих кувшинах. Но гость царицы остался жив и здоров. Значит, либо Молява понадеялся на случай, либо яд бросил тот, кто подавал кувшины к столу. Думаю, не все участники злодейства понесли наказание.
– А подавальщиц допрашивали? Что они рассказали?
– Сие мне неведомо, ваше сиятельство. При том не присутствовал.
Никита Романович кинул многозначительный взгляд на земского посла, как бы говоря: «Вовремя, однако, ты вспомнил, Михайла».
– Значит, так… Как там тебя?
– Григорий Скуратов, ваше сиятельство.
– Значит, так, Григорий. Вот человек, обедавший в тот день с царицей, если не знаешь. Это земской посол Михайла Митряев. – Он указал пальцем на Валентина. – Спрашивай его обо всем, что нужно тебе будет для раскрытия этого злодейства. Ступай в царицыны покои, ступай на кухню, перерой там все, но найди всех преступников. Пока нет боярина Яковлева, ты руководишь разбойным приказом. Ступай! Да… Был сегодня на станции, видел князя и княгиню Старицких?
– Точно так, ваше сиятельство.
– Будешь вести царицыно дело, имей в виду и Старицких – нет ли связи между всеми этими смертями. Иди! – Скуратов, пятясь, вышел за дверь. – Никита Романович вновь прошелся по комнате. – Как он тебе показался, Михайла?
Валентин пожал плечами, пытаясь за гримасой абсолютного равнодушия скрыть свое торжество.
– Дело свое вроде знает. А так… Бог его разберет.
– Ладно, Михайла. Ты тоже ступай. Помоги там этому Григорию, если будет спрашивать тебя о чем-то. Спасибо тебе за подсказку.
После этих слов Никиты Романовича Валентин почувствовал себя тем самым кроликом, которого наконец-то бросили в заветный терновый куст. Еще подходя к вотчине боярина Яковлева, он заметил рядовых воинов, толпящихся у входа. Миновав их, Валентин попал в святая святых Александровской слободы.
– А что эти у дверей толкутся? – спросил он у Скуратова, мотнув головой на входную дверь.
– Нам может понадобиться силовая поддержка. Особенно в тереме. Я этим бабам-охранницам не доверяю. А у меня своих только пятеро, и те – дуболомы необученные.
«А ведь дело мужик говорит», – мысленно согласился со Скуратовым Валентин.
– Откуда ты их взял?
– Подошел к начальнику караула и сказал, что я покуда вместо боярина Яковлева и мне сейчас нужны двадцать воинов.
– И он поверил на слово?
– Да. Снял со стены и отдал мне.
Случайно встретившись взглядом с желтыми, как у тигра, глазами Скуратова, Валентин понял, что начальник караула просто не мог отказать человеку с таким взглядом. Такие, как Скуратов, не врут. По крайней мере, по мелочам.
– Так, Григорий… На кухне есть повар по имени Бровик. Его надо взять и доставить сюда.
– Это он отравил царицу?
– Не знаю. Но уж точно не Молява.
– Понял, сделаю.
– После того как его допросим, будет видно, что нам делать дальше с кухней. А в царицыных покоях переверни все, но найди мне человека по имени Елисей Бомелий. Где бы он ни прятался, хотя бы даже в бабу переоделся.
– В царицыном тереме? – с некоторым недоверием переспросил Скуратов.
– Да, именно там. Там и еще мужики могут быть. Хоть под юбки девкам заглядывай, но мужиков среди них разыщи и сейчас же тащи сюда.
– Понял. Еще будут указания?
– А в остальном действуй как знаешь. Не мне тебя учить.
Скуратов ушел, забрав с собой и своих новичков-дуболомов, и двадцать выделенных ему опричников. Валентин остался в приказе один, если не считать заплечных дел мастера, сидящего где-то в подвале среди своих ужасных орудий.
Валентин подошел к стеллажу, занимающему две стены в этой небольшой комнате. Как он и рассчитывал, дело об убийстве царицы Марии он нашел быстро. Оно было до неприличия тоненьким и стояло на полупустой полке в самом низу стеллажа. В отличие от прочих, оно еще не было переплетено и представляло собой несколько листов бумаги, скрепленных шнуром и двумя тоненькими дощечками, выполнявшими роль обложки. Валентин снял дело с полки, сел за стол и самым, можно сказать, внимательнейшим образом изучил его. Много времени на это не потребовалось, ибо изучать по большому счету было нечего.
Стражник Бабур на все вопросы отвечает «нет», но после обещания следователя перейти к допросу с пристрастием тут же меняет свои показания на противоположные. На что надеялся дурачок? Может быть, следователь пообещал ему некий бонус за сотрудничество? Оговори, мол, повара Моляву, и сам останешься живехонек и целехонек. Оговорил подлец с превеликим удовольствием. Однако же это ему не помогло. Валентин со злорадством вспомнил, как вопил этот самый Бабур о своей невиновности, когда его тащили на плаху. Добрую он получил награду за свою подлость. Если бы все подлецы получали в этой жизни соответствующую плату за содеянное…
Молява же отрицал все. Сначала с негодованием, длинно и пространно, потом, как поработал с ним палач, коротко и односложно. Так и не смог сломить его боярин Яковлев. Потому и волокли его на плаху бесчувственного, а может быть, уже мертвого. «Одним словом, лажа полнейшая, – подумал Валентин, перевернув последний лист. – Интересно, что скажет Никита Романович, когда ознакомится с этим материальчиком? Дело сметано боярином Яковлевым на живую нитку. Вопрос один лишь остается – сделал он это по указанию Никиты Романовича, по нерадивости своей и глупости или же преследуя личный политический интерес?»
Об отношении Никиты Романовича к смерти царицы Марии у Валентина уже сложилось вполне определенное мнение. Никита Романович смерти Марии не желал и был этим даже опечален. Отравить Марию, чтобы обвинить в этом Старицких и получить повод с ними расправиться? Чушь полная. Не мешали Старицкие Никите Романовичу. Ему для того, чтобы добиться желаемого, необходимо убедить лишь одного человека – собственного племянника. Хотелось ему расправиться с московским боярством – он это проделал руками Ивана, ловко обманув мальчишку. А царица Мария, Старицкие – это, похоже, чьих-то иных рук дело. «Уж не боярина ли Яковлева? – задался вопросом Валентин. – Не принялся ли он играть в свою игру за спиной Никиты Романовича?»
За дверью раздался топот ног, и через мгновение в комнату вошел Скуратов.
– Доставили Бровика и Бомелия. Терем весь перевернул и под юбки всем заглянул. Других мужиков там нет, – доложил он. Сказано это было даже без намека на усмешку, так что Валентин сразу же поверил – и перевернул, и под юбки всем заглянул. – В тереме всех баб под замок по разным комнатам рассадил и охрану выставил. Также и кухонных. Двоих только работать оставил, чтобы там… – он указал пальцев вверх, – без ужина не остались. Но под надежным присмотром. Это на тот случай, если нам еще кто-то понадобится, – пояснил он. – С кого пожелаешь начать?
Валентин, слегка разомлевший от открывшихся перед ним возможностей, поразмыслил несколько секунд, прежде чем сделать выбор. Все-таки Бомелий важней, у него, судя по всему, прямая связь с Веттерманом-Рыбасом, а Бровик – так… Мелкая сошка.
– Давай сначала Бомелия, – распорядился он.
Следуя за Скуратовым, Валентин спустился в глубокий подвал, в камеру, которую с равным успехом можно было назвать как допросной, так и пыточной. Это было достаточно большое помещение без окон, с высоким сводчатым потолком, скудно освещенное парой горящих свечей. Свечи были прилеплены прямо к крышке большого стола, по обе стороны которого стояли два табурета.
– Дай-ка огоньку, – велел кому-то Скуратов, – темно уж больно.
В ответ на эту его просьбу раздался шипящий звук заработавших мехов, и в дальнем углу вспыхнул язык пламени над открытым очагом. Здоровый малый в длинном кожаном фартуке, похожий на кузнеца, поднес к огню сначала один факел, затем второй и, запалив их, установил в держатели на противоположных стенах.
– Хватит теперь света? – спросил он.
– Хва-атит… – ответствовал Скуратов. – Дай еще один табурет. – Стоявший у стола табурет он пододвинул Валентину со словами: – Садись, сударь.
Открытый очаг перекрывала железная решетка, а на ней лежали щипцы с длинными деревянными рукоятками, которыми в самый раз вытаскивать костыли из железнодорожных шпал, крючья, похожие на пожарные багры, и еще какие-то инструменты непонятного назначения. Слева от очага под небольшим углом к полу был прикреплен деревянный брус. В брус был воткнут острый железный крюк, вверх от которого шла цепь, переброшенная через прикрепленный к потолку блок.
Скуратов взял из рук человека в фартуке табурет и, поставив его рядом с Валентином, достал из стола стопку бумажных листов и чернильницу с пером. Положил перед собой бумагу, взял в руку перо, прилаживаясь писать, после чего, отложив перо в сторону, достал из стола еще две свечи и, запалив их, прилепил к крышке стола.
– Так-то будет лучше, – негромко проворчал он, после чего поднялся, подошел к двери и, приоткрыв ее, крикнул: – Бомелия давай!
Бомелия со связанными за спиной руками ввели двое, подвели к столу, усадили на прикрепленный к полу табурет.
– Развяжите ему руки, – приказал Валентин.
Гладко выбритое лицо голландца выражало абсолютное спокойствие, можно даже сказать, полное равнодушие к происходящему, хотя, в отличие от прошлого их свидания с Валентином, был он, кажется, более-менее трезв.
– Как зовут тебя? – начал допрос Скуратов.
– Елисеус Бомелиус, – ответил допрашиваемый. – Еще меня называть здесь Елисей Бомелий и Елисейка Бомелиев.
– Зачем ты прятался в царицыных покоях? – спросил Валентин.
– Так хотеть царица Мария. Я не хотеть прятаться. Я учить царица разный наук.
Мало того что голландец говорил с заметным акцентом, так еще речь его была замедленна и протяжна, что Валентин объяснил для себя остаточным действием алкоголя и наркоты.
– Кроме тебя в царицыных покоях еще прятались мужчины?
– Они не прятаться. Так хотеть царица. Они мои слуги и помощники.
– Сколько их было и где они сейчас?
– Два. Несчастный Ламме умереть, Корнелиус бежать. Я надеяться, он уже дома, в Голландия.
Признаться, этот ответ озадачил Валентина. Он ожидал, что «черный маг» начнет запираться, отрицать существование в царицыном тереме еще двух мужчин, тем более что обнаружить их так и не удалось.
– Как умер Ламме? И куда делся его труп?
Валентину казалось, что он приготовил Бомелию отличную ловушку, в которую тот обязательно попадет. Ведь, судя по всему, эти самые Ламме и Корнелиус и убили несчастную Юльку, покушаясь на него, Валентина. Но ответ голландца озадачил его еще больше. Тот пер напролом и резал правду-матку, не юля и не обращая внимания ни на какие ловушки.
– Царица хотеть, чтобы они убить один человек. Ламме и Корнелиус одеться как опричник и идти во дворец. Ждать этот человек и убить его. Но кто-то видеть это и резать Ламме ножом. Корнелиус убежать в терем, к царица. Я не знать, кто хоронить Ламме. Когда царица ехать монастырь, я и Корнелиус одевать женский платье и ехать с царица. По дороге Корнелиус бежать. Он очень бояться.
Скуратов вовсю скрипел пером по бумаге, едва успевая записывать показания «черного мага». Тот говорил хоть и медленно, но пространно.
– Молодец, Елисей, – похвалил допрашиваемого Валентин. – Ты говоришь правду. В одном только соврал. Человек, которого им велела убить царица, жив. Это я! – Здесь Валентин демонстративно ткнул себя пальцем в грудь.
– Нет, нет, – возразил голландец. – Это не ты. Они убить тот человек. Его звать Иулька. Женщин. Царевич Иоганн завести два новых женщин. Иулька и Васька. Царица ревновать и хотеть убить их. Я говорить царица, что Ламме и Корнелиус не убийцы. Их поймать. Но царица не слушать меня. Так и получиться. Корнелиус едва убежать, а бедный Ламме… Нет.
«Черт возьми! – мысленно воскликнул Валентин. – А мы-то версий и предположений понастроили. Какой же я болван! Тут, оказывается, все так просто! Никакой политики! Никаких неудавшихся покушений на меня и уж тем более на царевича! Просто эта дура Мария, приревновав Ивана к Юльке, велела убить ее! А ведь она грозилась, помнится, еще при нашей первой встрече. Я тогда и не подумал отнестись к этому серьезно. Да и Марфа вроде намекала на нечто подобное…» Теперь, когда смерть Юльки нашла столь тривиальное объяснение, все вопросы, связанные с организацией покушения на земского посла, можно было отставить в сторону и приступать к самому главному.
– Мне нравится, Елисей, что ты не пытаешься обмануть меня и говоришь правду.
– Да, я говорить правда.
– Скажи-ка мне, Елисей, ты – маг?
– Да, я есть астролог, алхимик и маг. Я есть ученый человек.
– А чему ты учил царицу?
– Я учить все, что знать сам. Но царица не любить учить астрология и алхимия. Немного любить нумерология. И сильно любить магия.
– Да, я знаю, – подтвердил Валентин. – Царица хорошо изучила магию. Я однажды даже присутствовал на сеансе магии, когда она разговаривала с высшими силами.
– О! Да! Она очень это любить!
«Еще бы! Подсадил эту дурищу на наркоту… Посмотрим, что ты сейчас запоешь». Валентин достал из кармана одну из Петькиных пилюлек и продемонстрировал ее Бомелию, ожидая увидеть на его лице хотя бы некое подобие смущения.
– А вот эта штука тебе знакома?
– О да! Это мой магический пилюля. – Вместо ожидаемого смущения на лице голландца появилось выражение безудержной радости, прямо-таки восторга. Дотоле медлительный, тягучий, как жвачка, он так неожиданно быстро выбросил вперед руку, намереваясь схватить заветный шарик, что Валентин едва успел среагировать, спрятав его под стол. – Откуда он у тебя? У меня кончиться мой волшебный зелье. Раньше Корнелиус и Ламме собирать для него трава. Нет Корнелиус и Ламме – нет трава. Мой запас кончаться.
– Если они так нужны тебе, зачем же ты давал их, чтобы распространялись они во дворце? Кто велел дать эти пилюльки царевичу Ивану? Ты или царица?
– Я никому не давать мой магический пилюлька. Я не давать пилюлька царевич Иоганн. И царица не давать. Кто-то воровать у меня пилюльки. Сначала немного воровать, потом перестать воровать. Я не знать кто.
Хоть объяснение Бомелия и противоречило версии, выдвинутой прежде Валентином, он почему-то сразу же поверил в объяснение голландца. За это свидетельствовало и то, что запас у Петьки Басманова истощился после смерти его знакомой. Была жива девка – были у Петьки пилюльки. Померла – и пилюлек у него не стало. Последнюю партию он выгребал из ее одежды, когда она уже умирала. А потом – все. Похоже, Бомелий не врет.
– Хорошо, Елисей. Я верю тебе. Ты хочешь получить свою пилюльку?
– О да, господин!
– Я скажу тебе больше, Елисей. У меня есть девять таких пилюлек.
– О-о! Я сделать все, что сказать господин.
– Тебе не придется ничего делать, Елисей. Тебе лишь надо правдиво отвечать на мои вопросы.
– Да, да, да! Правдиво! Очень правдиво!
«Ну, вот и наступает момент истины», – подумал Валентин, ощущая в этот миг всю торжественность момента. Два года, проведенных им в этом мире, прошли не зря. И все усилия, им предпринятые, наконец-то привели его к этому моменту. Сейчас он узнает о Рыбасе все, что его интересует. А интересует его не так уж и много. Ему лишь надо знать, где можно застать врасплох этого ублюдка Рыбаса.
– Скажи-ка, Елисей, где можно найти пастора Веттермана?
– Я не знать.
– Что ты не знать, Елисей? – Валентин начал потихоньку раздражаться.
– Я не знать пастор Веттерман.
– Ах, ты не знаешь пастора Веттермана? – Валентин порядком разозлился. – А кто такой Рыбас, ты тоже не знаешь?
– Да, господин. Я не знать Рыбас. Могу я получить мой пилюлька?
Вот тут Валентин пришел в состояние самой настоящей ярости. Ему захотелось вскочить на ноги, схватить табурет, на котором он сидел, и отходить им этого мерзкого рыбасоида, сидящего перед ним и корчащего из себя голландца, мага и черт еще знает кого. Но он сдержался. Хорошо. Хочет парень корчить из себя голландца – пусть корчит. В конце концов, Рыбас его шеф, предводитель, или дьявол их знает как он у них называется. Парень лишь пытается быть верным своей команде. Он хоть и наркоман, но несколько порций легкого наркотика посчитал недостаточной платой за предательство. «Ничего, сейчас я повышу ставку», – кипя от ярости, решил Валентин.
– Григорий, пусть им займется этот твой… – обратился он к Скуратову.
Тот сделал знак рукой, и заплечных дел мастер, выйдя из своего угла, где он безучастно ждал начала своей работы, подошел к допрашиваемому, взял одной рукой голландца за плечо, а второй молниеносно завел его руку за спину.
– О-о-ох, – застонал Бомелий, в полусогнутом состоянии ведомый в дальний конец камеры.
– Ты ему скажи, чтобы не очень круто за дело брался, – обратился Валентин к Григорию, памятуя, что у рыбасоидов весьма низкий болевой порог. Пытка, которую может вынести простой человек, запросто может вызвать у рыбасоида болевой шок и смерть. И тогда прости-прощай ниточка, ведущая к самому Рыбасу. А в том, что Бомелий – рыбасоид, Валентин не сомневался, хотя и не помнил его лица в лобовской базе данных. Это еще ничего не значило. Сам Лобов говорил, что база у него далеко не полная.
– Эй, Бойко, – крикнул Скуратов, – сначала киселя, а уж водица апосля…
«Ишь ты, – восхитился Валентин, – у них и специальные кодовые термины выработаны. Похоже, этот Скуратов действительно большой профессионал».
«Помощник следователя» легонечко ткнул Бомелия кулаком, и тот осел на пол, ухватившись за живот. В мгновение ока на ноги, а потом и на руки допрашиваемому были надеты кольца, соединенные между собой цепями. «Помощник» поднял Бомелия на ноги. Ножную цепь он завел под брус, а цепь, соединяющую руки спереди, подцепил крюком. Зазвенела переброшенная через блок цепь, заскрипел блок, и Бомелий повис между полом и потолком с поднятыми над головой руками.
– Ну что, Елисей, не вспомнил Веттермана? – переспросил Валентин. Теперь их с Бомелием, подвешенным на дыбу, разделял уже не стол, а расстояние метров в пять, поэтому Валентину пришлось повысить голос.
– Я не знать Веттермана, господин.
– Начинайте полегоньку, – шепнул Валентин Скуратову.
Григорий подал знак, и «помощник» взялся за кнут.
– О-о-ой! – взревел Бомелий после первого удара.
– Полегче, полегче… – зашептал Валентин Скуратову. – Он очень чувствителен к боли. Смотри, чтоб костолом твой не засек его до смерти.
– Что ты, сударь… Он легонечко, я же сказал ему.
Бомелий теперь орал не переставая, и Валентин, обеспокоившись, как бы его не забили до смерти, встал из-за стола и направился к дыбе. Скуратов последовал за ним. Валентин подошел так близко, что заплечных дел мастер вынужден был остановиться из опасения зацепить его.
– Ну что, Елисей, вспомнил?
По лицу Бомелия слезы катились градом, но говорить правду он не собирался.
– Я не знать Веттерман, господин, я не знать Рыбас.
– Сударь, может, спросить его об отравлении царицы? – шепнул Скуратов на ухо Валентину.
Валентин кивнул, соглашаясь. Хоть Скуратов и поклялся служить в первую очередь ему, не стоит перед ним раскрываться полностью. Все-таки взяли Бомелия по делу об убийстве царицы. Ну, Старицких еще сюда можно подверстать. А Валентин настойчиво выспрашивает у подследственного о каких-то неизвестных Скуратову Рыбасе и Веттермане.
– Эй, Елисей, слышишь меня? – спросил Скуратов.
– Да, господин.
– Знаешь, от чего умерла царица?
– Да, ее отравить.
– Как это произошло, знаешь?
– Царица обедать и умереть.
– Еду готовили в тереме?
– Нет, еда приносить в терем.
– А питье? Тоже приносили?
– Редко. Только когда царица просить вино. Мед и пиво делать у царица.
– А в тот день? Было вино или мед?
– Мед.
– Та-ак, боярин Яковлев говорил, что яд был в питье, – размышляя вслух, произнес Скуратов. – Значит, отравитель находится в тереме.
– Точно, – шепнул ему на ухо Валентин. – Если только боярин Яковлев не соврал специально.
Кинув молниеносный взгляд на Валентина, Скуратов продолжил допрос:
– Кто прислуживал царице в тот день?
– Я не знать. Разный девка служить царица. Царица сама выбирать.
Скуратов понял, что по этой линии допрос зашел в тупик, и решил сменить тему:
– Знаешь ли ты, кто такой Старицкий Владимир Андреевич?
– Я не знать Старицкий, я не знать Веттерман, я не знать Рыбас.
– Может, слегка усилить? – предложил Скуратов Валентину.
Тот кивнул, соглашаясь с предложением. Скуратов подал знак и, взяв Валентина под руку, предложил:
– Отойдем чуть-чуть…
Они сделали пару шагов назад, и «помощник» вновь заработал кнутом. На этот раз бил он посерьезнее, потому как вопли Бомелия стали раза в три громче.
– Теперь он уже бьет не в четверть силы, а вполсилы, – пояснил Скуратов. – Может, сказать, чтобы еще добавил? А то он ему еще ни разу и кожу не рассек…
– Елисей, вспомнил ли ты Веттермана? – прокричал Валентин.
«Помощник» тут же опустил кнут. Дикие вопли Бомелия сменились стонами, которыми он сопроводил слова:
– Я не знать Веттерман…
– Насколько еще можно усиливать пытку? – поинтересовался Валентин у Скуратова.
По его представлениям, по тому, что ему рассказывал Лобов, у Бомелия, как у рыбасоида, уже должен был наступить болевой шок. Но Бомелий держится как ни в чем не бывало. Орет, но держится. Такой эффект Валентин объяснил для себя тем, что Бомелий – наркоман. Именно это и подняло его болевой порог существенно выше, чем у обычного рыбасоида.
– Да мы еще толком и не начинали, – ответил бывший губной староста. – Это пока была детская забава.
– Начинайте, – скомандовал Валентин.
– Сделай-ка киселя погуще, – скомандовал Скуратов своему «помощнику».
По тому, как заорал Бомелий, Валентин понял, что вот теперь-то его стегнули по-настоящему. На четвертом ударе он уже не орал, а лишь хрипел, уронив голову на грудь. Палач сразу же опустил кнут и, набрав в ковш воды, выплеснул ее в лицо Бомелию. Тот негромко простонал, так и не подняв головы.
– Вспомнил Веттермана? – спросил Скуратов, подойдя к нему вплотную.
То, что прошептал в ответ Бомелий, Валентин не расслышал. Скуратов же скомандовал:
– Продолжай!
После следующих пяти ударов «помощник» окатил Бомелия уже тремя ковшами воды, потом, взяв его за подбородок, похлопал ладонью по щекам.
– Сомлел… Кабы знать, что он квелый такой, – принялся он оправдываться перед Скуратовым. – Ведь еще до водицы не дошли, а он уже спекся… Не виноват я, государи мои. Кабы знать, что он квелый такой…
– Он не помер? – забеспокоился Валентин.
– Не-эт, – успокоил его Скуратов. – Из разума просто выпал. Боли не выдержал. Придется отложить до завтра дальнейший допрос, но…
– Что «но»?
– Хоть и не шибко сильно его пытали, но, сударь, поверь моему опыту, не знает он тех людей, о которых ты спрашиваешь.
– Гм… Думаешь?
– Уверен, – заверил Скуратов, и Валентин, пристально глянув в его тигриные глаза, безоговорочно ему поверил.
– Ладно. Давай сюда Бровика. Только… Этого вот… – Валентин мотнул головой в сторону «помощника». – Убери.
– Не понадобится?
– Нет.
– Бомелия снять?
– Пусть пока повисит.
– Эй, Бойко, пойди передохни да скажи, чтобы Бровика привели, – приказал Скуратов. – Сударь, можно я тоже отойду ненадолго? Хочу одно соображение проверить.
Бровика втолкнули в камеру почти сразу же, едва Григорий Скуратов покинул ее. Бровик стоял у двери со связанными за спиной руками и испуганно озирался.
– Здравствуй, Бровик, – произнес Валентин, поднимаясь из-за стола.
– Здравствуйте, господин земской посол. – Неожиданно для себя увидев в этом страшном месте Михайлу Митряева, повар обрадовался. Видимо, это было истолковано им как добрый знак.
Валентин подошел к нему и, взяв его под руку, не торопясь, как во время прогулки двух добрых старых знакомых, повел его в дальний конец камеры, где так и висел на дыбе Елисей Бомелий. Вид истерзанного пытками человека, подвешенного на цепях между полом и потолком, а паче того вид пыточных орудий, разложенных на очаге и возле него, произвел на Бровика, судя по его внешнему виду, неизгладимое впечатление.
– Бровик, – проникновенным голосом, почти ласково спросил Валентин, – знаешь этого человека?
– Нет, господин земской посол, в первый раз вижу.
– А вы хорошо подумайте, Илья Ильич. Разве он не из ваших? – Последний вопрос буквально поверг допрашиваемого в шок. Ноги его ослабли, и он стал оседать на пол, но Валентин крепко держал его под руку. – Ну, ну, соберитесь, Илья Ильич. Если вы будете вести себя разумно, с вами ничего не случится. Я вам это обещаю.
– О-ох, – выдохнул Бровик. – Человек из будущего… Такое уже было, и мы понесли тогда очень большие потери.
– Вам нечего волноваться, Илья Ильич. Вам я гарантирую жизнь, если только вы правдиво ответите на мои вопросы.
– Хорошо, спрашивайте.
– Кто это? – Валентин указал пальцем на Бомелия.
– Первый раз вижу. Он не из наших.
– Гм… А кто отравил царицу? Вы?
– Я.
– Где был яд?
– В клюквенном соусе.
Валентин почувствовал, как у него между лопатками побежала струйка холодного пота. Только случай спас его. А если бы не острейшая оскомина, сведшая тогда ему скулы при одном только взгляде на клюквенный соус?
– Кто приказал вам это сделать?
– Казначей. Через своего слугу.
– Они оба из ваших?
– Да.
– Зачем вы убили царицу?
– Я всего лишь винтик, я не задаюсь подобными вопросами. Меня пристроили на кухню, чтобы всегда иметь возможность отравить кого-либо. Велели отравить царицу – я сделал это.
– А подсыпая яд в пищу царице, на что вы надеялись, Илья Ильич? Вы не опасались возмездия? Вы герой и готовы пожертвовать собой ради общего дела?
– Нет, нет и нет. Никакой я не герой. Но Рыбас твердо обещал, что меня никогда не найдут и в любом случае вместо меня арестуют кого-нибудь другого. Вина будет возложена на него, на этого другого.
– Ай-яй-яй, обманул вас Рыбас.
– Получается, что так.
– Кто еще из ваших находится в слободе?
– Больше никого. Был еще один среди опричников, но погиб. Говорят, глупо погиб.
– Где же остальные?
– Вместе с Рыбасом. Они составляют его свиту и охрану. Он их бережет.
– В отличие от вас, – заметил Валентин. Бровик в ответ на это справедливое замечание лишь пожал плечами. – Где можно найти Рыбаса?
– Я не знаю. Я ведь говорил, что я всего лишь винтик. Мне не доверяют никаких тайн. – Валентин многозначительно взглянул на Бровика, потом на висящего на дыбе Бомелия и вновь на Бровика. – Уверяю вас, я не знаю. Знает лишь казначей, он поддерживает каким-то образом связь с Рыбасом. Больше я ничего не знаю.
– Что можете сказать об убийстве Старицких?
– Ничего. Я даже не слышал об этом.
– А о том, чем же так Рыбас прельстил Никиту Романовича Юрьева-Захарьина, полагаю, вы тоже ничего не знаете?
– Почему же! Это-то я как раз знаю. Он обещал сделать его сына Федора патриархом и фактическим соправителем России, а внука Михаила Федоровича – юным царем под уверенным водительством отца-патриарха. В свое время они бумагу подписали соответствующую, и теперь, если Никита Романович начинает хотя бы чуть кочевряжиться, Рыбас напоминает ему о ней и грозит предать ее огласке.
– Боже… Как все тривиально. Спекулировать своим знанием будущего…
В этот момент скрипнула входная дверь и в камеру неслышными, кошачьими шагами вошел Скуратов.
– А-а, Григорий… Уже вернулся? Садись, записывай показания, – велел ему Валентин, подводя Бровика к столу и усаживая на табурет. – Нашелся наш отравитель. И вину свою признает, и сообщников выдает. Да, Бровик?
– Эка быстро ты, сударь… – произнес Скуратов, с уважением глянув на Валентина.
После того как Скуратов тщательно записал показания повара Бровика, Валентин со своим протеже покинули допросную камеру и поднялись наверх.
– Ну что, Григорий… Начинаются серьезные дела. Надо брать Фуникова со слугой.
– Не получится пока, сударь. Уехал Фуников не так давно. И слуга с ним. Я чего ходил проверять… К Старицким человек приезжал уже вечером. Вот я и подумал порасспросить начальника караула – а кто из слободы вчера вечером выезжал да уже затемно возвращался?
– Выяснил?
– А как же, – с гордостью ответил Скуратов. – Казначей Фуников да боярин Яковлев-Захарьин. Верхами, без слуг и охраны.
– Думаешь, они?
– А то…
– Но к Старицким приходил один человек.
– Правильно. Казначей и приходил. А Яковлев его небось в ближней рощице ждал. Ему же надо было на следующий день туда являться. Нехорошо бы получилось, кабы станционный смотритель его признал. Вдвоем они действовали, сударь. По сговору.
Да, казначей Фуников и боярин Яковлев – это фигуры уже серьезные. И если Фуникова со слугой еще можно было попробовать арестовать без всяких санкций, то для ареста боярина Яковлева нужно личное одобрение Никиты Романовича.
– Вот что, Григорий… Давай поступим следующим образом, – поразмыслив, предложил Валентин. – Я сейчас пойду к себе, а ты бери все допросные листы по делу и иди к Никите Романовичу. Пусть сам решает, как поступать с казначеем и своим родственничком Яковлевым. Да, листы с допросом Бомелия к делу пока не подшивай. А то место, где вопросы про Веттермана и Рыбаса, лучше вообще сожги.
– Сделаю, сударь. А ну как Никита Романович потребует казни Бровика?
– Скажи, что никак нельзя, пока дело не закрыто. Он же дает показания на Фуникова…
– А ежели он захочет дело все-таки прикрыть и концы в воду спрятать?
– Гм… Он же сам распорядился его вновь открыть… Хотя может быть всякое. Тогда выдашь Бомелия за Бровика. Бровика же надо спрятать надежно. Ко мне его тогда приведешь. Все, Григорий. Пошел я, и ты тоже отправляйся к Никите Романовичу, не задерживайся. Надо, чтобы он дело обязательно сегодня прочитал.
После допроса Бомелия Валентин почувствовал себя путником, заплутавшим в густом, темном лесу. Его такая стройная, такая правдоподобная версия происходящего в слободе рассыпалась в прах на глазах. И Бомелий не рыбасоид, и царица не серый кардинал, исподволь влияющий на все события. И даже наркотические пилюли, попавшие к царевичу Ивану, не часть хитроумного плана зловредного Рыбаса, а всего лишь случайность. Но допрос Бровика четко расставил все по своим местам. Нет больше темного леса. Перед Валентином теперь прямая, уходящая за горизонт дорога, ярко освещенная солнцем. Он теперь знает всех рыбасоидов, обитающих в слободе, он знает, как и через кого осуществляется влияние Рыбаса на боярина Юрьева-Захарьина, он даже знает, кто из ближнего круга Никиты Романовича активно помогает рыбасоидам. Рыбас, устроив московский погром, ожидал, видимо, отпора от земщины. Но смолчала земщина, стерпела. Тогда он руками казначея Фуникова и боярина Яковлева устраняет князей Старицких, используя как предлог убийство царицы, им же организованное. Уж это-то, он надеется, подвигнет земщину на вооруженную борьбу. Одним словом, все теперь известно Валентину. Кроме главного – где искать Рыбаса? Но для решения этой проблемы Валентин по дороге домой кое-что придумал.
– Где ты ходишь, Минька? – встретил его прямо у калитки возбужденный Ероха. – Весна прибегала. Казначей уехал! Сегодня вечером идем в гости!

XV

Какие бы обстоятельства этому ни сопутствовали, но последняя ночь перед разрывом любовных отношений всегда наполнена эдакой элегической поэтикой. И хотя Валентина с Марфой не связывали никакие чувства (только секс; добротный, качественный секс и никакой любовной лирики как с его, так и с ее стороны), все равно сегодня он испытывал легкую грусть от осознания того, что эта встреча для них последняя. Может быть, поэтому он и не стал теперь спешить, дав свиданию протекать по уже сложившемуся сценарию, хотя Ероха настаивал на том, чтобы ускорить развитие событий. Легко Ерохе быть принципиальным. Его-то Весна не только не относится к числу врагов, но сегодня еще и поможет им. А Марфа враг, причем из самых главных. Куда уж главнее? Ведь именно через нее Рыбас поддерживает связь с Фуниковым и Никитой Романовичем. Вспоминая прошедшие события, Валентин сам дивился собственной невнимательности. Ведь говорил же ему Ероха о том, что Марфа ведьма, что она вызывает духов и вместе с Фуниковым и его слугой беседует с ними! Да, помнится, и сама Марфа вроде шутя упоминала, что все ее считают ведьмой… Валентин же уперся в версию с царицей и ее магом и слышать ничего больше не желал. А Фуников?.. Вроде всех Валентин примерил на роль серого кардинала, влияющего на Никиту Романовича. Всех, кроме Фуникова. Уж больно он сер и невзрачен. А кому же еще влиять, как не казначею? Одним словом, много претензий предъявил себе Валентин в свете новых сведений, поведанных ему Бровиком.
Да, Марфа – враг. А жаль, черт возьми! Ведь красавица такая и… Вообще! Марфа сегодня должна была сыграть важную роль в комбинации, придуманной Валентином, Ерохой, доном Альбой и Силкой. Но до этого Валентин хотел с ней попрощаться. По-человечески.
Как ни странно, но сегодня ее стоны и вопли заводили его так, что он все никак не мог остановиться, раз за разом возобновляя с нею любовные игры. В конце концов не выдержала сама Марфа. Спихнув с себя Валентина, она даже слабо возмутилась:
– Замучил меня сегодня совсем, Михайла. Уж который раз прошу – дай передохнуть…
– Это потому, что не встречались мы давно. – Валентин нежно укусил ее за ушко. – Истосковался по тебе.
Он крепко обнял ее за талию и потянулся губами к ее губам, но Марфа в этот раз моментально пресекла эту попытку ползучей экспансии. Она резко отодвинулась, повернулась на бок и, упершись в него руками и ногами, разом спихнула с кровати. Внезапно для себя оказавшись на полу, Валентин расхохотался. И Марфа рассмеялась. Им было легко друг с другом. И хорошо. Но она – враг. Валентин поднялся с пола.
– Пусти, Марфуша, не буду больше лезть. Обещаю.
– Да иди уж…
Он вновь улегся с ней рядом.
– Фуников в Москву уехал?
– Угу…
– Надолго?
– С неделю пробудет. Поехал помещения для казначейства смотреть да выбирать. А потом сюда вернется, чтобы сборы начать.
– Какие сборы, Марфуша?
– А ты еще не знаешь?
– Не-эт, как-то мимо меня прошло.
– В Москву переезжать будем. Все. Кто пораньше, кто попозже. Казначейство, наверное, самым последним поедет. Главное, чтобы Никита Романович охрану в дороге надежную обеспечил.
– Надежная охрана – это важно. Особенно когда государеву казну везешь. Но где их, надежных людей, возьмешь? Одни преступники вокруг. Ведь что творится-то? Чуть ли не каждый день убийства. И чьи? Не холопов каких-нибудь, а членов царской семьи… Тут поневоле задумаешься, как казну невредимой сохранить.
– Ты, Михайла, не понимаешь. – Она усмехнулась. – Это иное.
– Да как же иное? – с притворным возмущением воскликнул Валентин. – Если бедный Никита Романович не может никому довериться? Если кругом измена? Даже среди самых ближних.
– То есть? – Последние остатки беззаботной веселости у Марфы резко улетучились. Она даже приподнялась, опершись на локоть. – О чем это ты говоришь, Михайла?
– Сегодня же и убийство царицы Марии, и убийство Старицких раскрылось.
– Ах, ты все об этом… – Марфа вновь усмехнулась. – Так Старицкие вообще сами себя потравили…
«Интересно, – мелькнуло в мозгу у Валентина, – откуда ты об этом знаешь? Боярин Яковлев, проводивший расследование, уехал сразу в Москву, послав с докладом к Никите Романовичу Скуратова. Ни тот, ни другой на базарной площади о том не трепались».
– А убийцу Маришки давно нашли и казнили. Никак ты проспал столь важные новости. А, Михайла?
– Ничего подобного, – возразил ей Валентин. – Молява, которого казнили, невиновен. Это следствие сегодня и установило.
– Это какое же еще следствие? – Марфа даже села в постели, подогнув под себя ноги по-турецки. – Ведь боярин Яковлев сегодня утром в Москву уехал…
«Ты, оказывается, и об этом знаешь? Откуда? Надо полагать, Яковлев звякнул тебе на мобильник. Никак иначе». Валентин пожал плечами, скривив губы в недоуменной гримасе.
– Никита Романович нового главу разбойного приказа назначил. Вроде так. Я сегодня вечером зашел к Никите Романовичу, а он допросные листы читает. Увидел меня и как воскликнет с такой досадой в голосе: «Что же делается-то, Михайла? Кому верить можно? Если боярин Яковлев-Захарьин, родственник мой, против меня и царевича заговор устроил?» Ну, и начал мне рассказывать… Он сегодня в отсутствие Яковлева назначил нового человека со смертью Старицких разбираться…
– Как в отсутствие? Яковлев же должен был сначала к Старицким заехать, а уж только после этого в Москву…
«Та-ак, еще один прокол», – констатировал Валентин.
– Так вот этот человек и установил, что к Старицким вчера приезжали Яковлев и еще кто-то. И застращали их до смерти. Вот тем и пришлось травиться. А еще он нашел у Старицких охранное письмо, где им неприкосновенность в слободе обещается. Кем оно писано, не знаю. Не сказал мне Никита Романович. И истинный убийца царицы сегодня схвачен. Никита Романович сказал, что очень важные показания он дал.
Даже при том неярком, неверном свете, коим была освещена спальня, было видно, как резко побледнела Марфа.
– И кто это? Он назвал имя?
– Да. Это повар Бровик, – самым легкомысленным тоном ответил Валентин. – Он такой важный свидетель, что Никита Романович велел его спрятать и держать не в слободе. Там целый заговор получается против царского семейства. Устроили вроде этот заговор немцы, а возглавляет его боярин Яковлев-Захарьин. – Валентин погладил ее круглую, гладкую коленку. – Ах, Марфуша, до чего же я в тебя влюбленный…
– Он сказал, куда спрятал Бровика?
– Давай-ка еще разочек, лапушка… – Рука Михайлы поползла по ее бедру.
– Так сказал или нет?! – Резким движением она сбросила его руку со своей ноги.
– Сказал, сказал… – Он подкатился к ней и попробовал обнять. – Ну же, киска, полюби меня еще разочек.
Отпихнувшись от него, Марфа соскочила с кровати.
– Дьявол тебя задери! Так говори же! Где?!
Валентин смерил оценивающим взглядом ее прекрасное, совершенное тело. Да, она – враг. Решительный и беспощадный. Не торопясь, он тоже поднялся с кровати и взялся за свою одежду.
– Весне позвони. Скажи, что мы уже уходим. Пусть проводит нас.
Марфа поняла, что перегнула палку.
– Ну что же ты, Михайла? Куда ты заспешил? – Голос ее стал бархатным, движения плавными и пластичными. Она вновь легла на свое место и шаловливо поманила к себе пальчиком Валентина. – Иди ко мне, мой котик. Твоя киска опять хочет тебя. – Она повернулась на спину и призывно раздвинула в стороны согнутые в коленях ноги. – Иди же ко мне…
– Не надо, Марфа. Я тебе и так скажу. Никита Романович спрятал его в деревне Туровичи, что в двадцати верстах отсюда. Там он в подполе у старосты сидит. Зови Весну. – Валентин начал одеваться.
Деревня Туровичи была выбрана ими сегодня после недолгого, но тщательного обсуждения. Небольшая деревня эта была замечательна тем, что с одной стороны она вместе с пашней была окружена непроходимой лесной чащобой, а с другой – достаточно полноводной рекой. Через реку к деревне вел единственный мост. Дон Альба счел это место наиболее подходящим для засады и проведения диверсии.
За несколько месяцев пребывания в слободе земские посланцы волей-неволей познакомились с ее окрестностями. Сказалось здесь все-таки и эпизодическое участие Ерохи и Силки в опричных набегах, и куда более регулярное участие всей компании в царских выездах на охоту.
Планируя предстоящую операцию, друзья исходили из двух непреложных фактов. Место, где прячется Веттерман-Рыбас, они найти не в состоянии. И факт второй, поведанный Валентину Бровиком, – все рыбасоиды находятся вместе со своим предводителем, составляя его охрану. Их количество, кстати, Валентин позабыл уточнить у Бровика. Но сути дела это не меняло. Два десятка их или две сотни – для четверых все равно много. В открытом бою им не одолеть и двух десятков, не говоря уже о большем количестве врагов.
Тогда и появилась на свет идея ловушки для Рыбаса. У нее не было какого-то одного автора, все в равной степени поучаствовали в создании плана по уничтожению врага. Но первым слово «ловушка» произнес Валентин.
Предсказать, как, по какой дороге поедет Рыбас в слободу выручать Бровика, было невозможно. А чтобы он поехал обязательно, было решено подсунуть Рыбасу информацию, что Никита Романович воспринял все последние события как заговор против царевича Ивана и себя лично. А для подкрепления сомнений и тревог Веттермана-Рыбаса в этой информации должно содержаться известие о недоверии царского дядьки к своему родственнику Яковлеву и весьма недвусмысленные намеки на вскрывшееся участие в заговоре казначея Фуникова.
Чтобы эта информация дошла до Рыбаса, было решено ненавязчиво преподнести ее в виде обычной сплетни Марфе Фуниковой. А в том, что именно Марфа поддерживает связь с Веттерманом-Рыбасом, друзья теперь не сомневались. Получив такое сообщение, Рыбас непременно (во всяком случае, на это очень надеялись Валентин и его друзья) бросится выручать своих людей. Яковлев и Фуников в Москве – туда достаточно отправить гонца с предупреждением для них. Бровик же в руках Никиты Романовича, весьма рассерженного на своего союзника Веттермана. Судя по полученному известию, Бровик уже кое-что разболтал, и неизвестно, что он расскажет еще. Рыбасу просто необходимо будет встретиться с Никитой Романовичем, чтобы убедить того в своей лояльности, а заодно и вытащить Бровика из застенка (конечно, был шанс, что Рыбас просто проигнорирует полученное им известие, предоставив событиям развиваться так, как они развиваются, но о такой возможности друзьям даже думать не хотелось). Если же Бровика перевести (на словах) из слободы в некое иное место, то у Рыбаса появится соблазн сначала освободить его, чтобы разузнать о всех обстоятельствах, а уж потом только ехать к Никите Романовичу (или не ехать вовсе, в зависимости от рассказанного Бровиком). И таким местом, по совету дона Альбы, стала деревня Туровичи.
Откуда бы ни ехать в Туровичи, а моста через реку не миновать. Вот там и решено было устроить засаду на Рыбаса, заложив под мост пороховую мину. Сила и дон Альба со всем необходимым уже уехали в Туровичи, успев выехать из слободы до ночного закрытия ворот. Валентин же с Ерохой направились в гости к казначейше, намереваясь последовать за друзьями утром, как только вновь откроются ворота Александровской слободы.
Марфа, грациозно потягиваясь, не торопясь выбралась из постели и, набросив на себя сорочку, трижды дернула шнур, идущий в комнату служанки.
– Не серчай на меня, милый. И оставить тебя хочется, но больно уж уморил ты меня сегодня. Спать тянет, страсть… – Она демонстративно зевнула, стыдливо прикрывая рот ладошкой. Обойдя кровать, она обеими руками обхватила Валентина за шею, прильнув к нему всем телом. – Ах, какой у меня сладкий любовник! И сил уж нет, а отпускать все равно не хочется… Не сердишься на меня? – Подняв голову, она постаралась заглянуть ему прямо в глаза.
– Да что ты, Марфуша… – Валентин нежно поцеловал ее в губы. – Не сержусь я на тебя. Сейчас мы уйдем, и спи себе спокойно, медовая моя.
В этот момент в дверь постучали, и в комнате возникла запыхавшаяся Весна. Босая и в одной рубахе.
– Звали, государыня?
– Гостей проводишь. Подожди за дверью. – Когда служанка вышла из комнаты, Марфа вновь обратилась к любовнику: – Не держи на меня обиды, сладкий мой. Устала что-то… А уж завтра всю ночь и весь день тебя любить буду. Пока сам пощады не попросишь.
Валентин вновь чмокнул ее в губы.
– Пойду я…
– Как завтра темнеть начнет, я за тобой вновь Весну пришлю, – сказала она уже в спину уходящему Валентину.
Валентин был собой доволен. Сделал вроде все правильно. И дезу врагу подсунул, не забыв при этом изобразить обиженного любовника, и мостов не сжег. «По-моему, все идет по плану – подумал он, закрывая за собой дверь Марфиной спальни. – Я не я буду, если она сейчас же не постарается передать Рыбасу полученную от меня информацию».
Следуя за Весной, он спустился на первый этаж, в ее комнату, где ожидал его Ероха.
– Пойдемте, государи мои, я провожу до выхода, – нарочито громко сказала служанка.
Точно так же, стараясь производить как можно больше шума – громко стучать ногами и хлопать дверьми, – троица прошествовала по всему первому этажу, к прихожей. Выпустив гостей на улицу, Весна вернулась к хозяйке.
– Проводила, государыня. Ушли они. Желаете чего?
– Пойди во флигель и разбуди Акульку, – строго приказала ей Марфа. – Веди ее в гостиную. Только быстро. Одна нога здесь, другая там.
– Ясно, государыня. Счас сполню. Накину только что-нибудь.
И быстроногая Весна унеслась исполнять приказание хозяйки. Вообще-то она уже знала, что хозяйка поручит ей нечто подобное. Мил-дружок Ерошенька ее уже предупредил. «Сегодня хозяйка твоя, – сказал он, – сразу же после нашего ухода духов вызывать примется или еще как колдовать будет». А если духов вызывать, то хозяйке понадобятся еще двое. Ведь казначей со слугой своим в Москву уехал. Значит, Весну заставит… И еще кого? Ну не конюха же с кучером. Значит, кого-то из девок.
Сама Весна, конечно, не пошла бы помогать хозяйке в ее черном деле. Она ведь девушка честная и в Бога верует. Но Ерошенька велел ей быть сегодня с хозяйкой, когда та ведьминским делом своим займется. А еще он велел ей запоминать, что духи хозяйке отвечать будут. Весна бы с радостью, но… Неграмотная она. А духи на столе буковки стрелочкой отмечают, что на блюдце значится. Из них слова складываются. А Весна ни буковок не знает, ни слов из них складывать не умеет. Конечно, если хозяйка начнет ответы духов вслух читать, она обязательно их запомнит. А ежели нет? Вдруг про себя читать будет? Ерошенька с Михайлой так никогда и не узнают, что же духи хозяйке ее сказали.
Ерошенька даже осердился, когда услышал, что его любимая, оказывается, азбуки не знает. «Ах, черт! – в сердцах воскликнул он. – Тебя, оказывается, все это время грамоте учить надо было, а не любиться с тобой!» Весне даже как-то и неприятно сделалось после этих слов. Будто она в чем-то виновата…
Когда Весна растолкала спящую Акульку, та все никак не могла взять в толк, чего же от нее хотят. Но как только до нее дошло, что ее вызывает хозяйка, она вскочила на ноги и мигом оделась. Когда девушки проходили по двору, Весна бросила тревожный взгляд на калитку. Вообще-то Михайла с Ерошенькой не должны спешить, но мало ли… А вдруг они прямо сейчас войдут во двор, и изумленная Акулька в свете полной луны увидит во дворе двух незнакомых мужчин?
Калитку Весна открыла заранее – так же, как и дверь в подклете. Открыть калитку, пройти через двор и войти в дом Михайла с Ерохой должны были самостоятельно. Дальше им предстояло, не зажигая света, пройти в помещение, находящееся под гостиной. Здесь уж Весна не беспокоилась. Ерохе так часто приходилось бывать в той комнате, что заблудиться он никак не мог. А уж из той комнаты они должны подняться по лестнице к запертой потайной дверце в гостиную.
– Это мы, государыня. – Весна, приоткрыв дверь, заглянула в гостиную.
Марфа, полностью одетая, уже сидела за колдовским круглым столом, по всему краю которого были написаны буквы. В комнате было светло от зажженных ею черных свечей. Рядом со столом стояли еще два стула.
– Долго ходите, – раздраженно бросила Марфа. – Садитесь за стол скорее. Пальцы на блюдце кладите. Легче, легче… Дурищи бестолковые! Едва касаясь!
Когда Марфа добилась от девушек желаемого результата, она велела им убрать руки от блюдца и поднесла его к огню черной свечи. Произнося непонятные девушкам заклинания, она совершала круговые движения блюдцем над пламенем свечи. Когда блюдце показалось ей достаточно горячим, она вновь положила его донышком вверх на центр стола.
– Пальцы! – приказала она и сама поднесла руку к блюдцу.
Девки вслед за ней послушно поднесли пальцы к блюдцу. Марфа вновь принялась читать заклинания на чужом языке. Говорила она громко, нараспев, слегка подвывая. Черные свечи потрескивали, распространяя при горении такую вонь, что у Весны уже слегка голова пошла кругом. Акулька же начала клевать носом. Клюнет, спохватится, разинет глаза с испугу так, что они становятся величиной с блюдце, и сидит после этого прямо, будто шест проглотила. Весну же в сон не клонило, хотя она, в отличие от Акульки, продрыхшей полночи, ни на секундочку глазонек сегодня не сомкнула. Но руку на весу держать было тяжело (хозяйка велела, чтобы локти стола не касались). А чем дальше читала свои заклинания хозяйка, тем больше кружилась голова у Весны, тем сильнее наливалась свинцом протянутая к блюдцу рука.
– Р-руку, руку держи, раззява! – вдруг прошипела Марфа, и Весна, мгновенно сообразив, что уснула, встрепенулась и вытянула руку надлежащим образом.
Марфа вновь забормотала свои колдовские молитвы. Теперь уж Весна принялась покусывать губы, чтобы больше не уснуть таким неожиданно предательским образом. Но тут вновь клюнула носом Акулька, да так, что с размаху угодила лбом в край стола. Хозяйка от неожиданности с руганью вскочила на ноги, а Акулька, с мгновенно вздувшейся на лбу шишкой, сидит и глазами лупает, ничего не соображая. И лишь одна Весна исправно держит руку на блюдце, несмотря ни на что.
Марфа размахнулась и со всего плеча как влепит Акульке затрещину… Та аж чуть со стула не слетела.
– Ну, лахудры!.. – зарычала хозяйка. – Еще раз меня прервете – в жаб превращу!
Весна-то знает, что она только так… Стращает. Если она их в жаб превратит, то с кем тогда духов вызывать будет? Ну не с конюхом же… А вот Акулька – та до смерти перепугалась.
– Простите, государыня, – заканючила она. – По нечаянности я…
– Р-руки! – вновь скомандовала Марфа, усаживаясь за стол.
Все эти не совсем удачные приготовления не были услышаны Ерохой и Валентином, потому что они подкрались к потайной двери, лишь когда Марфа вновь принялась читать заклинания. Валентин заглянул в замочную скважину. Светло, но людей не видно. Слышен чей-то голос. Чтобы лучше слышать, он приник ухом к замочной скважине. Марфа. Говорит что-то, но язык непонятный. Вот это номер! Если она все время с Рыбасом-Веттерманом будет на этом языке болтать, то все их сидение здесь – впустую.
На этом непонятном, неизвестном Валентину языке Марфа, не останавливаясь, говорила минут десять – пятнадцать, после чего Валентин услышал:
– Черный ангел, здесь ли ты? Слышишь ли ты меня?
– Ой! Поползло! Поползло блюдце-то! – послышался незнакомый женский голос.
– Тсс… Тише, Акулька, не мешай госпоже, – прошипела Весна.
– У нас события важные произошли. Старицкие отравились, как и ожидалось. Фуников и Яковлев в Москву уехали, но Захарьин Яковлеву почему-то не поверил. Вместо Яковлева нового человека назначил. Тот установил, что перед смертью к Старицким Фуников приезжал, и Бровика раскрыл. Бровик что-то рассказал им. Захарьин в результате вообразил, что против него заговор составился. В заговоре немцы участвуют, а возглавляет его Яковлев. – Здесь последовала недолгая пауза, после чего Марфа вновь заговорила: – Нет, Бровика увезли из слободы. Захарьин испугался, видимо, что его выручать кинутся. Спрятал он его в деревне Туровичи, что в двадцати верстах отсюда. В подполе у местного старосты сидит. – Опять пауза. – Сколько Бровика держать собираются и как с ним поступят, не знаю. Фуникова точно подозревают. Видно, Бровик сболтнул что-то. – В этом месте повисла пауза подлинней, чем предыдущие. И тут Марфа заговорила иным тоном: – Все, лахудры. Можете дрыхнуть. О том, что видели и слышали сегодня, – молчок. Не то червей дождевых из вас понаделаю.
В ответ раздался голос Весны:
– Мы и не слышали ничего, матушка-государыня. А чего слышали, того не поняли. Верно, Акулька?
– Ага… – прозвучал еще один женский голос.
– Пошли прочь, – скомандовала Марфа.
Скрипнули отодвигаемые стулья, хлопнула дверь, и в комнате начало постепенно темнеть, пока не воцарилась полнейшая темнота. И вновь стукнула дверь.
– Ну что там? – шепотом спросил Ероха.
– Закончилось, – так же шепотом ответил ему Валентин. – Пойдем.
Осторожно, стараясь не производить ни звука, они спустились в подклет, после чего Ероха аккуратно выглянул в коридор. В неверном свете свечи он увидел идущих по коридору девушек. Первой шла Весна, держа в руке свечу. Наконец они остановились, и Весна сказала:
– Все, беги, Акулька. С головой укройся и спи до самого утра. О сегодняшнем забудь. Это тебе приснилось. А распустишь язык – хозяйка тебя пополам разделит, одну половину в червя превратит, а вторую в лягушку. Лягушка сожрет червя, подавится…
– Ой! – вскрикнула девушка и бросилась к двери.
Весна улыбнулась ей вслед и двинулась в сторону Ерохи. Тот вышел ей навстречу, шепнув Валентину:
– Пойдем, чисто. – Встретившись, влюбленные тут же соединились в страстном поцелуе, но Валентин сразу же напомнил другу о долге, ткнув его в спину кулаком. – Выгляни во двор, – велел девушке Ероха.
Весна сначала сама вышла наружу, огляделась, затем выпустила парней. Пригнувшись, они скользнули вдоль дома, потом вдоль забора и исчезли за калиткой. Весна задвинула засов, спокойно прошествовала в дом и наконец-то со спокойной совестью отправилась спать.

XVI

Туровичский лес, заваленный частым буреломом и густо заросший подлеском, был дик и мрачен. Зверье любило устраивать в нем дневные лежки, и местные жители остерегались ходить туда в одиночку, отправляясь за грибами и орехами компаниями не менее десяти человек. Зато охотникам там было раздолье. Если хочешь добыть самого крупного и могучего вепря, отправляйся в Туровичский лес. Потому-то царевич с «братией» и предпочитал здешние места всем прочим.
Обычно лошадей оставляли в Туровичах у старосты и в лес шли пешком – верхом через него не проехать. Если охота намечалась недолгая, то далеко в лес не ходили. Одного-двух хороших кабанчиков можно было и недалече от опушки взять. Но если охотничьи аппетиты были поболе или же Ивану хотелось поднять матерого медведя и взять его на рогатину, то шли уже вглубь и в Туровичи обратно не возвращались. Слуги тогда перегоняли лошадей в деревню Ляпуново, куда от Туровичей было верст десять сплошной лесной глухомани. По дороге же получалось раза в два-три больше.
Ляпуновского старосту, стоящего на крыльце и пялящегося на дорогу из-под ладони, приставленной козырьком ко лбу, Валентин разглядел еще на подъезде к деревне. Его изба, стоящая прямо у дороги, была самой большой, просторной и чистой в деревне. Сам царевич не побрезговал пару раз устроить скорую охотничью трапезу в старостиной избе.
Валентин с Ерохой, подскакав к самому дому, спешились.
– Доброго вам здоровья, милостивые государи! – расплылся в широкой улыбке староста. Кто такие его гости, он точно не знал, да и зачем? Знал лишь, что важные господа, не единожды виденные им рядом с самим царевичем. Ляпуново было земской деревней, и у ее жителей были все резоны опасаться баловства опричных, но царевы люди ляпуновцев никогда не обижали, и староста старался встречать их приветливо и услужливо. – Товарищ ваш уже приехал, в избе ждет.
Тут на крыльце показался Сила.
– Здравствуй, дед, – ответил старосте Валентин и бросил рублевую монету. – Держи!
С неожиданной для столь преклонного возраста ловкостью дед монету поймал, неторопливо спрятав ее в складках своего кушака.
– Благодарствую, милостивый государь! Желаете чего?
– Лошадей прими, – попросил Валентин. – Поставь вместе с остальными.
– И квасу, – добавил Ероха. – В горле пересохло.
Вчера вечером дон Альба с Силой выехали из Слободы на шести лошадях, груженных всем необходимым. У туровичского моста Сила оставил дона Альбу со снаряжением, а сам с рассветом выехал в Ляпуново.
– Все удачно у вас? – поинтересовался подошедший Сила.
Валентин кивнул.
– А у вас?
– Все хорошо. Дон Альба небось уже все подготовил. Когда гостей ждать?
– Не знаем мы, Силка. Поторапливаться надо.
Из дома вышла старуха с большим ковшом кваса и с поклоном подала гостям. Ероха, приняв у нее из рук ковш, протянул ей копейку. Старуха, схватив ее, молниеносно засунула монетку за щеку и оглянулась – не видел ли дед. Но дед, уведший лошадей, еще не вернулся из конюшни.
– На охоту мы, мать, – сказал Ероха, передавая ковш Валентину. – Проводник нам нужен, который покажет дорогу в Туровичи и обратно.
– Чего проще, – ответила она. – Сейчас деду велю, чтобы внучка с вами послал. И не абы какого, а самого толкового. – И засеменила в сторону конюшни. Встретив выходящего оттуда супруга, действительно что-то коротко ему сказала, и тот послушно направился в сторону соседнего двора.
– Вот кому надо было рубль-то давать, – засмеялся Ероха.
– Еще ничего не потеряно, – в тон ему ответил Валентин. Он достал еще одну рублевую монету и продемонстрировал возвращающейся к ним бабке. – Мать, смотрите хорошо за нашими лошадьми. Если, паче чаяния, кто-то о нас спрашивать будет, вы никого не видели. Вернемся – получишь еще рубль.
Глаза старухи блеснули алчным блеском.
– Не изволь беспокоиться, добрый господин. И проводника вам дадим, и за лошадьми присмотрим, и никому ничего не скажем, если что. Только никто здесь больше не объявится и спрашивать ничего не будет. Я вижу, государь. Везучий ты. За что ни берешься, все получается. И сегодня все у тебя получится.
– Хм, – хмыкнул Валентин. – Твоими бы устами да мед пить…
Из Ляпунова вышли сразу же, как только вернулся дед с внуком, мальчишкой лет одиннадцати-двенадцати. Едва только они углубились в лес, как Ероха, идущий рядом с проводником, сказал ему:
– Веди прямо в Туровичи. И чем быстрее, тем лучше.
– А охотиться разве не будем? – удивился проводник.
– Сначала в Туровичи. Оружие у нас там, – пояснил Ероха. – Проведешь быстро туда, а после охоты обратно – получишь вот это. – Ероха продемонстрировал парнишке охотничий нож в простых кожаных ножнах и с гладкой костяной рукоятью.
После этого проводник понесся вперед так, что остальные за ним с трудом поспевали. Шум от движущегося через лес небольшого отряда стоял такой, что все зверье в радиусе версты, едва заслышав его, разбегалось прочь. Зато до места назначения добрались быстро, меньше чем за два часа. Разглядев с опушки деревню, Валентин велел проводнику обойти ее, держась ближе к реке. Заранее светиться еще и в Туровичах он не хотел.
Мост от опушки находился в сотне метров. Не выходя из леса, друзья оглядели окрестности. Дона Альбы нигде не было видно.
– А чего вы хотели? – усмехнувшись, ответил Силка на недоуменные восклицания друзей. – Чтобы он на дороге развалился, прямо у всех на виду? Видите небольшой пригорочек недалеко от дороги? А сбоку у него осыпь песчаная и кустик рядом? Вот там он прячется.
Сначала внимательно оглядели окрестности на той стороне реки. Дорога была пустынна, так же как и короткое ответвление от нее, ведущее через реку в Туровичи. Первым к дону Альбе Валентин отправил Силку, за ним – проводника, после чего, пригибаясь к земле, побежал сам. Последним из леса вышел Ероха.
Позицию, выбранную доном Альбой, не могли не оценить даже люди, не обладающие боевым опытом. С того места, где он залег, отлично были видны и мост, и подходы к нему, и дорога, тянущаяся по другую сторону реки. Дон Альба еще нарезал веток в лесу и замаскировался с их помощью.
– Не было их? – бросил ему Валентин вместо приветствия.
– Никого.
– Будем надеяться, что сегодня дождемся.
В ответ дон Альба лишь пожал плечами. Зачем впустую языком молоть? Если уж говорить, то о деле.
– Пороховые заряды под мост я заложил, запальную бечевку протянул, а вдобавок еще и пороховую дорожку насыпал. От моста сюда. На всякий случай. Бечевка сгорает целиком на счет восемнадцать, пороховая дорожка – двенадцать. Я отмерил примерное расстояние от середины моста, которое лошадь пройдет за эти восемнадцать. На той стороне реки, видишь, две ветки лежат у дороги? Та, что поближе, – если они будут ехать шагом. Та, что дальше, – если на рысях. Как только Веттерман достигнет одной из этих веток, я подпаливаю запальную бечевку.
Ну что тут скажешь? Вроде все человек предусмотрел. Профессионал как-никак. Валентин обо всех этих тонкостях даже и не подумал.
– С огнивом можешь долго провозиться, – только и нашел что сказать Валентин.
– Я подумал об этом. Поэтому огонь начнем зажигать, как только увидим противника. Запалим масляный фитиль и свечу в фонаре, чтобы не задуло. А от них уж будем запальную бечевку подпаливать.
– Толково ты все продумал, дон Альба, – похвалил старшего товарища Валентин. – Деревенские видели тебя?
– Не знаю. Здесь никого не было. А из самой деревни – вроде далековато.
За это время Силка с проводником нарезали в лесу еще веток, и теперь естественного зеленого покрова хватало на всех. Мальчишка-проводник, глядя на происходящее недоумевающим взглядом, спросил у Ерохи:
– Слышь, дяденька… Охотиться что… Не будем? Так и будем лежать?
Ероха погрозил ему пальцем.
– Лежи и молчи. Мы уже охотимся. Крупного зверя ждем.
– Это какого же? Ведмедя?
– Тигру.
– Тигру? Это кто ж такая?
– Молчи. Потом сам увидишь.
– Ладно… Но ты нож-то потом не забудешь дать?
– Дам. Как только в Ляпуново нас обратно выведешь, так сразу и дам.
Удовлетворившись этим ответом, проводник вопросов больше не задавал. Да и какое ему дело? Как хотят, так пусть и охотятся. Ему лишь бы нож получить.
А Валентин, уже на месте увидев, какая подготовительная работа проделана доном Альбой, только теперь осознал, что в таком деле, как засада, существует масса тонкостей и нюансов, о которых он не то чтобы не подозревал, но, скорее, не имел ни времени, ни желания над этим подумать.
– Дон Альба, а что, если их будет сотни две-три, а Веттерман будет в самом конце ехать?
– Ну… – Дон Альба покрутил пальцами свой длинный острый ус. – Существует две возможности при проведении засады на многажды численно превосходящего противника. Первая – нанести мощный неожиданный удар и, пользуясь временной растерянностью противника, скрытно и быстро отойти. Вторая – пользуясь временной растерянностью противника после первого удара, навязать ему бой и…
– И?
– И геройски погибнуть.
– Мне как-то больше по душе первая. Но успеем ли? Они ведь все уже будут на этом берегу.
– Должны успеть, – уверенно заявил дон Альба. – Лес недалеко, а противнику после взрыва понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя. Нам его должно хватить, чтобы добежать до леса. А уж в лесу им нас не догнать. Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я настоял, чтобы лошадей мы оставили в Ляпуново?
– А если они остановятся на том берегу и вышлют в деревню разведку?
– Пусть посылают. Они проедут по дороге, и нас за пригорком им никак не увидать. В деревне же они увидят лишь мирных поселян, спокойно занимающихся своим делом, о чем и доложат, вернувшись к отряду.
– Они не начнут искать Бровика самостоятельно?
– Нет. Разведка никогда не возьмет на себя дела, на осуществление которого выехал целый отряд. Нет, они сразу же вернутся обратно, – заверил Валентина дон Альба.
Томительное ожидание затянулось на несколько долгих, кажущихся бесконечными часов. Солнце уже проползло по небосводу половину пути от своей наивысшей полуденной точки до того леса, за которым оно спрячется на ночь, когда Силка разглядел на севере вздымающиеся над дорогой, петляющей среди рощ и перелесков, клубы то ли дыма, то ли пыли.
– Смотрите! – воскликнул он, указывая пальцем на север.
Дон Альба тут же схватился за подзорную трубу.
– За лесом пока не видно, но, судя по поднятой ими пыли, отряд немаленький, – сказал он.
«Вот и наступает момент истины, – подумал Валентин. – Ведь именно ради этого момента я и прибыл сюда. – Он почувствовал, как все тело его охватил озноб, даже челюсти пришлось стиснуть, чтобы самым позорным образом не заклацать зубами у всех на виду. Что это? Страх? – Как бы то ни было, но Рыбаса я сегодня прикончу. Даже несмотря на мандраж».
– Дай-ка глянуть, дон Альба, – попросил он.
Испанец протянул ему подзорную трубу, и Валентину пришлось напрячь чуть ли не все мышцы, лишь бы не показать, как трясется у него рука.
Отряд уже выехал из сплошного лесного массива, и теперь в просветах между перелесками можно было увидеть не только клубы пыли, поднимающейся в небеса, но и саму конную колонну, эту пыль поднявшую.
– Идут на рысях, одвуконь, – прокомментировал увиденное Валентин. – Версты две отсюда.
Дон Альба взял у него трубу.
– Полторы. Сила, зажигай огонь.
Силка защелкал огнивом. Валентин обернулся к нему. Руки у того тряслись. Валентин перевел взгляд на Ероху. Тот с самым суровым видом следил за противником, но побледневшее лицо предательским образом выдавало его. «Это не страх, – сообразил он. – Это волнение. Волнение, испытываемое любым новичком перед опасным и новым для него делом». Наконец Силка запалил и свечу, и масляный фитилек. Теперь уже противник был совсем близко. Валентин вновь взял подзорную трубу у дона Альбы.
Сто двадцать всадников и двести сорок лошадей. В середине колонны – карета, запряженная четверкой лошадей. Валентин тщательно всмотрелся в лицо каждому всаднику. Среди них было немало личностей, занесенных Лобовым в базу рыбасоидов. Но Рыбаса среди всадников не было. «Он в карете, – сообразил Валентин. – Веттерман же – особа духовного звания. Негоже ему верхом скакать. Да и зачем на заднице мозоли натирать, если можно этого не делать? – Среди опознанных Валентином рыбасоидов было немало занимавших высокие чиновные посты в России двадцать первого века. – Нашим предкам еще повезло. Здесь, в шестнадцатом веке, рыбасоиды выступают все-таки как внешняя сила. У нас же они внедрились в самую серединку нашей жизни. Они правят нами, черт возьми! Потому-то столь эффективно они нас и гробят. Но подождите… Сейчас я вам преподнесу сюрприз!»
Конная колонна уже достигла перекрестка и свернула на дорогу, ведущую в Туровичи.
– Он в карете, – сказал Валентин, передавая подзорную трубу дону Альбе. – Будешь высчитывать момент взрыва – считай от кареты.
– Без моей команды не стрелять, – скомандовал дон Альба, складывая трубу и пряча ее в футляр, подвешенный к поясу. Нужды в ней больше не было, противник уже был как на ладони. – Никому не высовываться, амуницию всю надеть на себя.
Колонна, не останавливаясь и не высылая вперед разведчиков, уже ступила на мост. Дон Альба, дождавшись нужного момента, подпалил запальную бечевку, и искрящийся огонек побежал по ней, то ныряя глубоко в траву, то ненадолго показываясь снаружи.
– …шестнадцать, семнадцать, восемнадцать! – закончил счет испанец, и тут же громыхнул взрыв.
Бревна, окровавленные ошметки тел полетели в небеса. Валентин выглянул из укрытия. Ни моста, ни кареты уже не было.
– Накрыли! – радостно вскрикнул он.
Несколько десятков всадников, уцелевших от взрыва на том и на этом берегах, устремились в противоположные стороны от реки.
– К лесу! Бегом! – скомандовал дон Альба.
Первые выстрелы прозвучали, когда друзья уже были на опушке леса. Валентин оглянулся. Всадники, рассыпавшись лавой, во весь опор неслись от дороги к лесу.
– Быстрей! – закричал он. – Догоняют!
Но никого и не надо было подгонять. Особенно проводника. Тот рванул так, что, если бы Ероха не успел схватить его в последний момент за плечо, им пришлось бы идти по лесу без проводника.
Друзья уже скрылись в матером, густо заросшем подлеском лесу, когда услышали голоса перекрикивавшихся преследователей. Те, поняв, что верхом здесь не проехать, вынуждены были спешиться.
– Стой, – скомандовал дон Альба. – Целься по шевелящейся листве. Огонь! – Прозвучал залп из четырех ружей, а ответом на него были крики боли раненых преследователей. – Бегом!
И вновь они, ведомые проводником, устремились в глубь леса. Минут через пять идальго опять скомандовал:
– Стой! – И прислушался. Противник еще продолжал погоню, о чем свидетельствовал яростный хруст веток под множеством ног. Но, судя по этим звукам, они уже начали терять направление движения преследуемых, растекаясь по лесу широким фронтом. – Самострелы готовь! – Все четверо вскинули заряженные арбалеты, внимательно вглядываясь в заросли подлеска. – Стрелять на звук! Пли! – Четыре арбалетных болта ушли в зеленку. На этот раз друзья услышали лишь один хриплый вопль пораженного врага. – Бегом!
Следующая пятиминутная пробежка вновь была прервана командой «стой».
– Слушайте! – велел дон Альба.
Но поначалу друзья не услышали ничего, кроме собственного громкого, прерывистого дыхания. Когда же дыхание успокоилось, они услышали лишь треск, издаваемый какой-то птицей. Ни голосов, ни хруста веток слышно не было.
– Это сорока трещит, – пояснил проводник. – Предупреждает зверье, что мы идем. Она теперича от нас не отстанет. Ежели прицепилась, то до самого дома провожать будет.
– Похоже, оторвались мы от них. Зарядить ружья. Заодно и передохнем, – распорядился дон Альба.
Даже такой короткий отдых после сумасшедшей пробежки по пересеченной местности пришелся весьма кстати. Дальше пошли уже шагом, ненадолго останавливаясь и вслушиваясь в звуки леса каждые десять – пятнадцать минут. Остаток лесного пути прошел без приключений. Едва сквозь лес завиднелось Ляпуново, мальчишка-проводник тут же напомнил Ерохе о его обещании:
– Дяденька, а нож?
– На. – Ероха протянул его ножнами вперед, но, когда пацан схватился за него, он придержал нож, не отдавая сразу. – Про то, что нас сегодня видел, – забудь. И про то, что в Туровичи сегодня ходил, – забудь. А уж тем более забудь про то, что видел там. И никому… Ни родне, ни чужим людям – ни-ни… Понял?
– Понял, дяденька.
Ероха разжал пальцы, и мальчишка, завладев наконец желанным сокровищем, со всех ног рванул в родную деревню.
Когда друзья вышли из леса, староста и его старуха уже ждали их на крыльце. Завидев показавшихся путников, женщина сразу же отослала старика за лошадьми.
– Целы ли наши лошади, мать? – спросил Валентин, подойдя к старостиному дому.
– Целы, батюшка, что же им подеется?
Валентин отдал старухе обещанное, поблагодарил за внука, а тут и староста появился, ведя в поводу двух лошадей. Пока староста из конюшни выводил попарно лошадей, Валентин негромко поговорил со старостихой:
– Если кто у вас выспрашивать начнет про сегодняшний день, про гостей, которых вы сегодня принимали и чьих лошадей в своей конюшне держали, то лучше бы вам ничего не вспоминать.
– Понимаю, че не понять. Зазря такие деньги не дают. Не изволь беспокоиться, батюшка. Не было в нашей деревне сегодня никого. Ни гостей, ни случайно заезжих.
– Вот-вот. Для вас же лучше будет.
На том «высокие договаривающиеся стороны» и расстались, весьма довольные друг другом и итогом этого не самого обычного дня.

Никита Романович уже битых два часа беседовал с князем Черкасским. Одно название, что беседовал. Не беседовал, а мучился. Князь скажет слово и сидит, уставившись в пол, а у Никиты Романовича сердце рвется, кровью обливается. Он все ждет, что Черкасский спросит у него напрямую: «Что же ты, старый хрен, не сберег свою невестку, а мою сестру? Как же так вышло, что отравил ее какой-то там повар?» Ох, не хочется Никите Романовичу отвечать на эти вопросы. Не готов он еще. Из тех материалов, что показал ему вчера Григорий Скуратов, следует, что вызрел заговор в самой опричной верхушке, что двоюродный братец Семка Яковлев вместе с казначеем Фуниковым воду мутят. А чего мутят? Чего хотят? Это-то пока и не ясно. Следствие продолжать нужно. Слава всевышнему, что послал ему такого толкового мужика, как этот Скуратов. Он, похоже, всех на чистую воду выведет.
Повторять же Черкасскому сказки про зловредных Старицких как-то не хочется. Говоря такое, сам себя дураком чувствуешь. Что же еще сказать князю Черкасскому, только что похоронившему свою двадцатилетнюю сестру, кроме слов сочувствия? А тут какие слова ни скажи, все будут выглядеть фальшиво. Двадцать лет – они и есть двадцать лет. Никита Романович на похороны не поехал, сослался на необходимость присмотра за слободским хозяйством. Вместо себя Басманова послал, чтобы самому не рвать душу.
Теперь же Черкасский явился к нему и, роняя по слову в час, видом одним лишь терзает его немолодое сердце. Князь рассказал уже, что Иван с Марией хотели пожениться еще во время богомолья, да события, связанные с московской изменой, не дали им этого сделать. Но, расправившись с боярами-изменниками, Иван вновь вспомнил о Марии и повелел готовиться к свадьбе. Только хотел послать за ней, а тут – известие о ее смерти. А дальше князь начал рассказывать о подготовке к похоронам. Никита Романович с ужасом подумал, что как только Черкасский начнет описывать покойную сестру, лежащую в гробу, так у него точно сердце разорвется на части.
Но тут в дверь его кабинета постучали.
– Войди! – громко крикнул боярин.
Вошел охранник.
– Ваша светлость, внизу человек к вам просится. Говорит, что зовут его Мудр Митряев.
Мудр? Вот это новость! Никита Романович думал, что он, лишенный всего состояния и изгнанный из Ярославля, уже сгинул где-то на бескрайних русских просторах. Ан нет! Жив курилка! В принципе новость эта для Никиты Романовича была скорее неприятной, ибо перед объявлением опричнины занял он у Мудра двести тысяч рублей. Надо же было на какие-то деньги опричнину на ноги ставить! Теперь, когда Москва под Никитой Романовичем, а с нею и большая часть Руси, можно бы и начать гасить должок. Но ведь не хочется!
Хотя в данной ситуации он лучше с Мудром о долге говорить будет, чем слушать князя Черкасского.
– Веди его, – велел он охраннику.
Черкасский так и сидит, не поднимая головы. Не успел он еще и слова вымолвить, как вновь раздался стук в дверь.
– Входи.
Охранник открыл дверь и пропустил внутрь гостя. Точно, Мудр. Бородища стала еще больше, рожа загорела до черноты.
– Долгие годы здравствовать вам, ваше сиятельство. – Мудр поклонился.
– И ты здравствуй, Мудр. Слышал, неприятности у тебя, чуть ли не жизни тебя лишили. А гляжу – здоров, счастлив и богат по-прежнему. Где обретался, Мудр?
– Не так уж и богат, ваше сиятельство. И совсем не счастлив. А обретаться пришлось в Персии. Осталось у меня там кое-что, о чем не знал мой пасынок. Он-то и есть причина всех моих несчастий.
– Да? А по виду не скажешь. Вроде честный и толковый молодой человек.
Мудр аж зубами заскрипел.
– Не верьте ему, ваше сиятельство! Хитер, аки змей! Он-то меня и подвел под монастырь! Одно прошу, ваше сиятельство! Выдайте мне его! А я за это и долг прощу, и помогу вам Ярославль к рукам прибрать! А уж сколько там мильенов! Несчитано.
Никита Романович кинул мгновенный взгляд на Черкасского. Тот так и сидит, повесив голову. Про долги-то ему слышать было совсем не обязательно.
Никита Романович поднял вверх руку, призывая Мудра помолчать пока.
– Светлый князь, – обратился он к Черкасскому. – Ты иди, после мне расскажешь.
Тот поднялся с кресла, окинув Мудра недоумевающим взглядом, как бы спрашивая: «А этот откуда здесь взялся?» – кивнул Никите Романовичу и вышел вон.
– Говоришь, знаешь, как Ярославль к рукам прибрать? – обратился Никита Романович к Мудру.
– Знаю, ваше сиятельство. Надо измену государю там сыскать.
– Как же ее там сыщешь? Для этого надобно там людей своих иметь, да и, полагаю, нет там никакой измены.
Покончить с Ярославлем – давняя мечта Никиты Романовича. Считай, единственный большой город у земщины остался. Опять же столица. Центр всего. Там боярская дума, там деньги… Да, неплохо было бы покончить с Ярославлем. На этом, считай, и земщине конец. Но не начнешь же против них открытую войну! Предлог нужен хороший. Как в Москве.
Мудр извлек из одежды футляр, открыл его и извлек письмо.
– У меня человечек есть, ваше сиятельство. Чью хочешь руку подделает. Вот эта грамота писана якобы рукой ярославского архиепископа Пимена. И подписи там стоят князя Одоевского и других членов боярской думы. А также подписи многих купцов знатных. Один в один, не подкопаешься. А содержание грамоты таково – ярославцы, мол, отдаются под власть польского короля. – Мудр подошел ближе и протянул грамоту Никите Романовичу.
Тот махнул рукой – не надо, мол, и так верю.
– И что мне с той грамотой делать? Измену-то как доказать?
Увидев, что его предложение уже обсуждается, Мудр обрадовался, заспешил.
– Мой человечек отправится в Ярославль и грамоту эту спрячет за иконой богоматери в кафедральном соборе. Архиепископ, мол, грамоту ту написал, а теперь, собирая подписи знатных горожан, в потайном месте ее держит. Вы же, ваша светлость, прибудете к городу с войском, и когда архиепископ и горожане выйдут встречать государя, объявите им об измене. Они начнут отрекаться, а вы их поведете в храм и извлечете из-за иконы предательское письмо. Вот вам и измена, ваше сиятельство.
План, предложенный Мудром, был неплох, хотя и простоват. Прихлопнуть Ярославль – было, конечно, голубой мечтой Никиты Романовича. Опять же долг Мудру не хотелось возвращать. Ох как не хотелось… Но и Михайлу Митряева отдавать Мудру на расправу ему тоже не хотелось. Самому еще пригодится.
– Ты где остановился, Мудр?
– В четверти версты от слободы шатры поставил, ваша светлость.
– Ладно, Мудр. Ты иди пока, а я подумаю. Да поспешай, вечер уже, ворота вот-вот закроют, и придется тебе на улице ночевать. А завтра утром приходи, я тебе ответ дам.

XVII

Старенькая вишневая «семерка», притормозив, съехала с Новорижского шоссе на обочину и аккуратно, не спеша переползла через широкую, но не очень глубокую канаву. Отсюда начиналась лесная дорога, которую правильнее было бы назвать тропой. Они между собой и называли ее «тропой Хо Ши Мина». Такое название ей дал Васька Летов, один из новых друзей Шурика Пудовалова. Васька и был хозяином «семерки», на которой сейчас въехали в лес Шурик и трое его друзей. С Васькой, Егором Чудовым и Петькой Репсом Шурик познакомился благодаря Жеке Лузянскому. Вернее, благодаря Лузе он познакомился с Васькой, а уж через него – с Чудовым и Репсом. Все трое были членами тайной «организации молодых марксистов-ленинцев».
С Васькой Шурик встретился случайно на одной из «бандерложьих» тусовок, куда его привел Луза. Вообще-то Шурик никогда раньше не интересовался политикой, но в последнее время политика так тесно переплелась с его личной жизнью, что он уже перестал различать, где заканчивается его, Шурикова личная жизнь, а где начинается политика.
Стоило ему только связаться с Лузой, и волей-неволей Шурик оказался втянут в движение «бандерлогов». Но среди «бандерлогов» он пробыл недолго – ровно до того момента, пока не повстречал Ваську.
– Розовые либеральные слюни все эти пикеты, шествия, митинги, – проворчал себе под нос крупный молодой человек спортивного телосложения. – И занесла же меня сюда нелегкая…
Молодой человек сказал это так… ни к кому не обращаясь, но Шурику тотчас же захотелось ему ответить.
– Согласен абсолютно. Но что же тогда делать?
Молодой человек смерил его взглядом и протянул руку.
– Василий. Летов. Пойдем отсюда, товарищ.
Шурик пожал протянутую ему руку и ответил:
– Пойдем.
Когда они пробирались к выходу, Летов коротко бросил:
– Мочить их надо.
– Кого? – решил уточнить Шурик.
– И тех, и этих. Они все либерасты. И те, что у власти, и «бандерлоги» эти самые. И те, и другие только и могут, что сосать кровь из народа. Но с «бандерлогами» можно пока погодить, а начать разбираться с олигархами – самое время.
Шурик, наверное, потому и почувствовал безотчетное доверие к Летову, что слово «либерасты» прозвучало в его устах как ругательство. В устах же Лузы это слово было синонимом всего самого хорошего, прогрессивного, молодого, современного. А с Лузой в последнее время у Шурика сложились, мягко говоря, непростые взаимоотношения. Но все по порядку.
С того самого дня, как Шурик познакомился с бабушкиной подругой-экстрасенсом, события в его дотоле размеренной, спокойной жизни стали происходить просто с удесятеренной частотой. Чего стоил хотя бы сам сеанс… Шурик затруднялся дать ему четкое определение, но, по его мнению, больше всего подходило слово «ясновидение». Мало того что бабкина приятельница помогла вычислить его соперников в борьбе за обладание сердцем Ирочки Масловой – так вскоре после этого произошло знаменательное событие, которое Шурик был склонен считать прямым результатом того самого сеанса.
Его вызвала к себе сама Маслова. Его, ничтожного курьера… Оказавшись один на один с директрисой в ее огромном, роскошном кабинете, Шурик обомлел от любовного восторга. Его сердце, разом ухнув вниз, каким-то чудом не выскочило наружу, на дорогой наборный паркет директорского кабинета, задержавшись лишь в самом низу живота.
Ирочка хотела, чтобы он доставил письмо по указанному ею адресу. Письмо было личным, поэтому оно не пошло через канцелярию, а было вручено директрисой Шурику в руки. Письмо он должен был доставить и вручить лично адресату, несмотря ни на что. Адресатом же значился небезызвестный Шурику заместитель руководителя федеральной службы стратегических резервов Рыбас Юрий Анатольевич. Если же, паче чаяния, Шурика кто-либо попытается остановить и отобрать у него письмо, он должен был письмо уничтожить. То есть, попросту говоря, съесть. Готов ли он выполнить такое поручение? Еще бы! Даже несмотря на то, что адресатом был ненавистный Рыбас. Для Ирочки он был готов на все что угодно. Даже на смерть! О чем он ей тут же и заявил. А еще он напомнил ей двор, в котором они росли, и школу, в которой они учились.
Ирочка, кажется, все поняла. Она многозначительно улыбнулась и вручила Шурику письмо. Ах, что это была за улыбка! Она сулила ему все наслаждения рая! «Иди, Шурик, – сказала она. – Мы с тобой еще обязательно встретимся». И вновь улыбнулась.
Шурик летел, парил как планер… Нет, он стремительно несся, рассекая спрессованный скоростью воздух как реактивный истребитель. Если бы его в этот момент попробовала задержать группа «Альфа» в полном составе, он бы расшвырял их как щенков. Но его, слава богу, никто не останавливал и не задерживал, кроме противных бюрократов в службе стратегических резервов, не пропускавших Шурика к руководству. Но после того как по его требованию Рыбасу доложили, что к нему прорывается курьер от Масловой, Рыбас велел своим церберам не чинить Шурику препон.
Рыбас оказался в точности таким же, каким его видел Шурик по телевидению и на фото. Только еще противнее. Наглая, самодовольная рыжая морда, густо усыпанная веснушками. Сопровождавший Шурика охранник уже в приемной шефа хотел забрать у него письмо, но Шурик, молниеносно спрятав его за спину, истерически выкрикнул:
– Нет! Только лично!
На шум в приемную вышел сам Рыбас.
– Вы доставили письмо от Масловой? Давайте.
Шурик протянул ему маленький розовый конвертик, благоухающий Ирочкиными духами, и замер, сверля взглядом ненавистного соперника. Вот он, гад! До него всего один шаг! Шурик уже представил, как он железной хваткой вцепится в его мерзкую глотку, но Рыбас слегка повел головой, и охранник, схватив Шурика за шиворот, поволок его к выходу.
Когда он вернулся обратно, в офисе фирмы творился самый настоящий кавардак. Маски-шоу! Однажды, на одном из прежних своих мест работы, Шурик уже попадал в подобную неприятность. Тогда, помнится, всех работников фирмы продержали в офисе до позднего вечера. В этот раз все было по-другому. Оперативники быстро изъяли жесткие диски в бухгалтерии и, арестовав Ирочку Маслову, увезли ее с собой. Шурик подоспел к заключительному акту этой трагедии. Ирочку, закованную в наручники, парни в масках вывели из здания и, усадив в машину, увезли в неизвестном направлении. Шурик стоял у входа и, мысленно проклиная Лузу, смотрел, как многочисленные участники этого ужасного шоу рассаживаются по машинам, отправляющимся одна за одной вслед за несчастной Ирочкой. Еще несколько мгновений назад он был на вершине блаженства, предвкушая новую встречу со своим ангелом – Ирочкой Масловой, и вот он уже на самом дне глубочайшего ущелья печали и уныния. Ирочка арестована!
Так почему же Шурик, завидев свою директрису, закованную в стальные браслеты, принялся проклинать своего приятеля Жеку Лузянского? Для того чтобы объяснить это, придется вернуться еще на несколько дней назад.
За два дня до ареста Ирочки был отставлен от занимаемой должности министр обороны Тузов Леонид Семенович. На следующий день он уже был допрошен следователем. Вся эта незадача, совершенно немыслимая дотоле, случилась вовсе не потому, что Леонид Семенович скверно исполнял обязанности министра, а исключительно из-за интриги, сплетенной Лузой с подачи Шурика.
Когда Шурик обратился к Лузе с просьбой помочь ему избавиться от соперников в борьбе за сердце Ирочки Масловой, он имел в виду, что Луза, используя свои хакерские способности, разыщет их жен и отправит им на почту анонимное сообщение о неверности их мужей. Луза же расстарался вовсю, выполняя это скромное пожелание Шурика. У Рыбаса, правда, жены не оказалось. Но у Тузова жена была. И это была не просто жена. Она оказалась еще и дочерью одного из вице-премьеров. И вице-премьер этот самый тоже оказался не просто вице-премьером, а вдобавок еще и личным другом самого президента. Так вот Луза отправил сообщения о неверности Тузова не только его жене, но и ее папочке. И если бы просто сообщения…
Лузой была написана одна интересная программка. Вот он на Тузове и Масловой ее и опробовал. Суть была в том, что программка эта из нескольких фотографий одетого человека запросто создавала фото совершенно раздетого человека. Чем больше фото на входе, чем они крупнее, чем больше в них ракурсов, тем точнее фото на выходе. Благодаря этой программке Луза и состряпал компромат на Тузова и Маслову, отправленный папочке – вице-премьеру.
– Но это же подделка! – возмутился было Шурик.
– Какое это имеет значение? – вполне резонно заметил Луза. – И в принципе это не подделка. Это их тела. Ну… Родинок и шрамов, может быть, только не хватает. Но это, повторяю, они самые и есть.
– Но ты же их вместе не того… Не снимал, – вновь укорил его Шурик.
– Так ты мне сам сказал, что они любовники!
– Ну… Любовники.
– А тогда какая разница – заснял я их или создал?
В принципе разницы действительно не было никакой. Компромат ушел на нужные адреса, а через непродолжительное время – ба-бах! Известие о снятии Тузова! То-то Шурик обрадовался! Он заскочил в супермаркет, купил там бутылку дорогущего коньяка и мотнулся к Лузе. Снятие Тузова они отпраздновали на славу. Сначала выпили Шуриков коньяк, потом полбутылки ликера, завалявшегося у Лузы, потом Шурик сбегал в магазин за водкой, потом…
А на следующий день появились сообщения, что Тузов вызван на допрос. Шурик уже тогда насторожился. Из-за измены жене в Следственный комитет не вызывают. Измена жене – это вам не измена Родине. Вот тогда-то Шурик и заподозрил неладное. Ведь все это время он в оплату за Жекины услуги таскал ему копии почти всей корреспонденции, исходящей из «Военспецсервиса»! А что-то, видимо, Жека нарыл и сам. Как бы то ни было (Шурик узнал об этом уже позже, после снятия Тузова), Интернет все последние дни кипел, с наслаждением перемывая косточки министру обороны. Получалось так, что в министерстве угнездились не просто разгильдяйство и головотяпство, а самая что ни на есть коррупция! А если говорить попросту, то – воровство. И частенько в связи с этим нехорошим явлением поминался «Военспецсервис» и Ирина Борисовна Маслова.
Вот так Жека Лузянский по прозвищу Луза удружил Шурику! Не только соперника убрал, но и сам объект Шурикова обожания – Ирочку Маслову подставил под карающий молот правосудия. Слава богу, что ее не упрятали в Бутырку или Матросскую Тишину. Шурик бы этого не перенес. Ирочка Маслова получила на время работы следствия ограничение свободы в виде домашнего ареста. А этот паразит Тузов ничего не получил! Возмущению Шурика не было предела! По вечерам он обязательно выбирал время и бродил по Ирочкиному двору в надежде, что она выглянет в окно и хотя бы помашет ему ручкой. Но… Тщетно. Разок он даже набрался смелости и поднялся к ней на этаж. У ее двери стоял милиционер. Шурик не успел еще и рта раскрыть, как милиционер предупредил его, что в квартиру Масловой могут проходить только прописанные в ней люди. Пришлось Шурику ретироваться несолоно хлебавши.
Но Шурик после ареста своей любимой не только предавался унынию и душевным терзаниям. Он и о деле не забывал. Естественно, он высказал свои претензии Лузе:
– Эй, Луза, мы ведь как договаривались… Что ты уберешь Тузова и Рыбаса! А ты вместо этого что сделал? Ирочку в тюрьму закатал!
Луза в ответ лишь всплеснул руками и состроил недоуменную рожу.
– Ну, старик… Так получилось. Но ты не переживай. Во-первых, она не в тюрьме, а дома. Во-вторых, ее скоро выпустят. Ведь если ее сажать, то Тузова надо сажать тем более. А его сажать нельзя.
– Почему нельзя? – удивился Шурик.
– Потому что если посадить Тузова, то следом придется сажать каждого второго из них. – Луза указал пальцем на потолок. – Думаешь, Тузову рассказать нечего? Поэтому его трогать не будут. Пожурят только.
Лузин прогноз о скором Ирочкином освобождении несколько взбодрил Шурика, но он тут же вспомнил еще об одном своем враге – Рыбасе.
– Ты мне зубы не заговаривай, Луза. Я свою часть нашей договоренности честно выполнил. Вон сколько корреспонденции тебе натаскал! А ты с Рыбасом так ничего и не сделал!
– Старик, – принялся оправдываться хакер, – я же не виноват, что у него нет жены. Ты просил, чтобы я стукнул их женам, что я и проделал с Тузовым. Но у Рыбаса-то нет жены! Как его зацепишь? Я искал, но пока еще ничего не нарыл. – Луза был прав. В том, что им не удалось напакостить Рыбасу, его вины не было. Но, увидев, как расстроился из-за этого Шурик, он предложил: – Слушай, Пуд, ты не кисни. Подожди чуток. Походи на наши тусовки, поговори с ребятами. Мало ли… Может, у кого какой-нибудь крючочек на Рыбаса и найдется. Вот тогда уж мы и раскрутимся!
И Шурик принялся посещать «бандерложьи» тусовки. Но «бандерлоги» так и не подкинули ему ни одной свежей идеи по части Рыбаса. А познакомившись с Летовым, Шурик и вовсе перестал ходить к «бандерлогам». Теперь он тусовался с «молодыми марксистами-ленинцами». Эти были порешительнее «бандерлогов», во всяком случае, на словах. Спасти Россию может только революция, считали они. Но с революцией была большая проблема. Она все никак не хотела начинаться.
В тот самый момент, когда Шурик с багажом своих личных проблем попал к «марксистам-ленинцам», в организации кипел непрекращающийся яростный спор – следует ли дождаться начала народной революции и только тогда выступить или же своими действиями стараться приблизить ее начало. Летов, Чудов и Репс придерживались второй позиции. Шурикова же ненависть к высокопоставленному чиновнику стала катализатором, побудившим «молодых ленинцев» перейти от теоретизирования к решительным действиям.
Рыбас, оказывается, был фигурой весьма знаковой. Это сейчас он был не на первых ролях, а в те времена, когда Шурик еще пребывал в младенческой несознательности, а то и вовсе еще не появился на свет, Рыбас был о-го-го! Один из главных вдохновителей и архитекторов либеральных реформ! Шурик этого, понятное дело, не знал. Но об этом были прекрасно осведомлены Васька, Чудов и Репс.
– С Рыбаса и начнем нашу революцию! – торжественно провозгласил Летов. – Тогда и колеблющиеся к нам присоединятся. У них просто не будет иного выхода.
«Начать революцию с Рыбаса» означало физически устранить чиновника. Убить то есть. Это доходчиво растолковал Шурику Чудов. Естественно, антинародный режим в ответ развяжет широкомасштабные репрессии против трудового народа. Это-то и заставит простой люд возмутиться и подняться против режима чиновников и олигархов. Ну… Мало будет Рыбаса для получения ожидаемого эффекта, ребята вдогонку за ним отправят еще двух-трех чиновников. Тогда уж точно революции не избежать. Шурик был только «за». Зачем же он будет возражать, если парни взялись осуществить самое его заветное желание?
Рыбас жил в небольшом дачном поселке, расположенном в лесном массиве между Новорижским и Рублевским шоссе. Поселок этот вырос на месте подмосковной деревушки Хвосты. Правильнее будет сказать, что поселок включил в себя бывшие Хвосты. Население его было достаточно пестрым – от аборигенов до переселившихся сюда из Москвы представителей высшего слоя так называемого среднего класса. Из высокопоставленных же федеральных чиновников Рыбас был единственным, выбравшим Хвосты в качестве постоянного места жительства. Поселился он здесь в самом начале девяностых, выстроив на месте приобретенной им избенки-развалюхи самый первый в Хвостах новорусский коттедж. Почему столь важная птица предпочла скромные Хвосты другим, более пафосным населенным пунктам в междорожье Рублевки и Новой Риги, для прочих хвостовцев так и осталось загадкой.
Ежедневно в восемь сорок утра высокие ворота рыбасовского поместья отъезжали в сторону, пропуская лимузин и джип с охраной. Рыбас отправлялся на работу. От Хвостов до Рублевки вела узкая, но с добротным асфальтовым покрытием дорога. Рыбасовский лимузин в сопровождении охраны на бешеной скорости пролетал по ней за полторы минуты и вливался в чинно движущийся поток на Рублевке.
Со стороны Новой Риги до Хвостов дороги не было, лишь пешеходные тропы. Но при известном старании, настойчивости и уровне водительского мастерства на машине можно было подъехать почти до самых Хвостов. Более того, сделав крюк вокруг Хвостов, можно было добраться почти до самой дороги, ведущей из поселка на Рублевку.
Все это «молодые ленинцы» установили за две продолжительные рекогносцировки на местности. Правда, ценность найденной ими лесной дороги девальвировалась практически до ноля после первого же снегопада. Снежный покров пока не превышал и одного сантиметра, но в любой момент снег мог повалить обильно и щедро. Тогда зимний лес станет для машины самой настоящей ловушкой. Летов, бывший лидером в этой небольшой компании, решил не рисковать и в глубь леса на машине не соваться. Было решено съехать с Новорижского шоссе, спрятать машину за ближайшими к дороге кустами, а к цели пробираться пешком.
Шурик со всевозрастающим волнением наблюдал за подготовкой этой троицы к предстоящему «делу», но со своим мнением вперед не вылезал, справедливо решив довериться в таком новом для него деле, как устроение революции, более опытным товарищам. Он лишь смотрел со стороны и делал то, что ему поручали. И то не всегда. Подозвал его, например, Летов и, вручив арбалет, сказал:
– Держи. Твоя задача – научиться стрелять из него на «отлично». Так, чтобы десять из десяти были в «десятку».
– А зачем? – удивился Шурик.
– Как зачем? А охрану Рыбаса ты чем собираешься убирать?
– Я? А… Может, лучше автомат какой-нибудь?
– Оставь его, Васька, – вмешался в их разговор Чудов. – Все равно не успеет толком научиться. Пусть лучше аккумулятор несет. – И добавил специально для Шурика: – Ничего ты не понимаешь, Пуд. Арбалет – высокоэффективное оружие профессионального диверсанта. Тебе впоследствии надлежит много и упорно тренироваться, чтобы хотя бы приблизиться к нашему уровню владения этим смертоносным оружием.
Чудов среди этой троицы «ленинцев» выделялся своей начитанностью и пристрастием к правильной книжной речи. А уж чтобы бранное слово от него услышать… Скорее все медведи Камчатки издохнут.
– Точно, – поддержал Чудова косноязычный Репс. – Не надо, Васька… Из арбалета – это тебе не того… Пускай лучше аккумулятор.
С аккумулятором этим самым была отдельная песня. Васька сумел достать только электрические взрыватели, которым требовался соответствующий источник тока. В качестве такого источника Летов приобрел в автомагазине новенькую «Варту». Весила «Варта» изрядно, и тащить ее, естественно, никто не хотел. Когда планировалось подъехать на машине почти к самому месту диверсии, вопрос о том, кому придется нести аккумулятор, и не возникал. Но внезапно выпавший снег (как обычно и бывает в России) смешал все планы «ленинцев». Теперь аккумулятор предстояло тащить на закорках около шести километров. Желающих добровольно совершить этот подвиг как-то не находилось.
Репс даже, не удержавшись, укорил Василия:
– У террористов, блин, все на мобилках. А мы как деревня какая-то… С аккумулятором… Ты че, Васька?
– Что смог, то и достал, – огрызнулся Василий. – А с использованием мобильного телефона, если хочешь знать, вероятность отказа и несрабатывания достигает десяти процентов. У нас же – абсолютная надежность.
– Ты бы еще магнето крутить нас заставил, – пробурчал себе под нос Чудов, но активно возражать не стал. С аккумулятором действительно надежно. Вот только кто его будет переть на себе шесть километров? У Егора Чудова такого желания явно не наблюдалось.
Закладка самодельной мины на обочине дороги, ведущей к Хвостам, была осуществлена заранее. Теперь парням оставалось совершить марш-бросок до места засады, присоединить к проводам вышеупомянутую «Варту» и дождаться появления на дороге рыбасовского кортежа.
Летов заглушил двигатель, выключил фары и скомандовал:
– Выходим!
Парни не мешкали. Шурик подхватил рюкзак с аккумулятором, Летов забрал арбалеты и футляры с арбалетными болтами, а Чудов с Репсом, вытащив из багажника брезент, укрыли машину. Через пять минут они уже нагнали ушедших вперед Летова и Шурика. Шли гуськом, стараясь идти шаг в шаг за возглавляющим эту небольшую колонну Летовым. Шурик шел последним. Тяжелый рюкзак уже оттянул ему плечи, но он бодро шагал вперед, не думая отставать от товарищей. Еще бы! Ведь он был всего в нескольких километрах от осуществления своей мечты!
Залегли метрах в пятидесяти от дороги, как и планировалось прежде. Подсоединили к сети многажды клятую «Варту». Теперь оставалось только щелкнуть тумблером – и бум-м! Чтобы в утренней полутьме не перепутать Рыбаса с кем-нибудь из жителей поселка, один из «революционеров» должен был продвинуться вдоль дороги ближе к Хвостам, так чтобы видеть, как Рыбас выезжает из дома. Здесь наблюдающий должен был дать по «уоки-токи» предупредительную команду, а когда лимузин достигнет поворота, с которого он уже будет виден основной группе, вторую. Летов планировал, что этим наблюдающим будет Шурик, но, когда парни достигли огневой позиции и Шурик наконец сообразил, что наблюдать за смертью своего врага ему придется лишь издали, никак в этом не участвуя, он воспротивился.
– Черт возьми! – взорвался Летов. – Я же говорил тебе, Пуд! Учись стрелять из арбалета! А сейчас ты фактически лишаешь нас одного стрелка!
– Ерунда! – неожиданно поддержал Шурика Чудов. – Хочет щелкнуть тумблером – пусть щелкает. В лимузине водитель и Рыбас. Их накроет взрывом. А в джипе наверняка не больше двух охранников. Вы вдвоем их запросто снимете, когда они выскочат из машины. Если вдруг, паче чаяния, возникнут проблемы, то тут и я успею подбежать. Так даже лучше выходит, ударю им в тыл. Давай «уоки-токи», – обратился он к Летову. – Я пойду на наблюдательный пост.
Времени на дискуссии уже не оставалось, поэтому Летов был вынужден согласиться. Чудов ушел в сторону Хвостов, и через пятнадцать минут от него последовала команда: «Внимание! Выезжают!» А через пару десятков секунд: «Вот они! Уже у вас».
Внутри у Шурика все похолодело и сжалось от решимости. Перед его мысленным взором тут же предстала несчастная узница Ирочка Маслова, такая желанная и пока недостижимая, и тут же – наглая веснушчатая рожа Рыбаса. Горящие фары стремительно приближались, и, когда лимузин достиг заданной отметки, Шурик щелкнул тумблером одновременно с командой Летова: «Давай!»
Взрыв получился громким, Шурик даже оглох слегка. Лимузин замер в неподвижности, словно «присев» на левое переднее колесо и развернувшись вокруг него почти на сто восемьдесят градусов. Джип, каким-то удивительным образом сумев избежать столкновения с ним, пронесся вперед и, двигаясь теперь задним ходом, возвращался к лимузину. Шурик ожидал, что из него выскочат люди и бросятся к подорванному лимузину. Но джип съехал на обочину, заслонив от них хозяйскую машину. У него слегка приспустились стекла, и оттуда ударили автоматные очереди. Летов с Репсом ответили двумя болтами, засевшими в двери джипа.
Шурик плотно прижался щекой к присыпанной снежком опавшей листве и закрыл глаза. Мерзкая физиономия Рыбаса уже улетучилась из его сознания, и теперь там была только улыбающаяся Ирочка. Шурику стало приятно, что последнее, что он увидел в этой жизни, – это прекрасное Ирочкино лицо. Не прекращаясь, гремели автоматные очереди, над Шуриком посвистывали шальные пули, а сверху на него обильно сыпались состриженные выстрелами ветки кустов, под которыми они залегли.
Но тут Шурик почувствовал, что кто-то дергает его за ногу. Слегка изогнувшись, он оглянулся. Летов вовсю полз вниз по ложбинке, а перед ним с форой в несколько десятков метров почти бежал на четвереньках Репс. Шурик еще раз глянул на изрыгающий огонь смертоносный джип и огляделся по сторонам. Справа и слева от него валялись два арбалета. И тут-то он наконец сообразил, что настало самое подходящее время для того, чтобы слинять. Он не сполз, а скорее скатился с того пригорка, на котором лежал, и, достигнув лощины, по которой уползли Летов с Репсом, встав на четвереньки, устремился за ними вдогонку.

XVIII

По дороге в слободу друзья остановились лишь раз – набить переметные сумы сеном да утяжелить их камнями. Дон Альба и Сила объяснили недоумевающим Валентину и Ерохе, что четверо охотников на восьми лошадях, вернувшиеся с охоты пустыми, без добычи, вызовут недоумение как минимум. Оказывается, вчера вечером, когда они выезжали из слободы, у ворот они встретили какого-то Силкиного знакомого и потрепались с ним немного об охоте, являющейся целью их поездки. Ничего особенного, но все-таки… Валентин, не колеблясь ни секунды, согласился с ними. Береженого Бог бережет.
В слободу они поспели к самому закрытию ворот.
– Как охота? – приветствовал их вопросом один из стражников.
– Удачно, – ответил Силка. – Но у нас семья велика. Как все за стол сядут, так на разок только и хватит свежатинкой побаловаться. Га-га-га…
– Га-га-га… – поддержал его стражник.
В слободу въехали беспрепятственно и так же беспрепятственно доехали до собственного двора. Но вздохнул спокойно Валентин, лишь когда оказались они у себя дома.
– Я и ужинать не буду, – объявил он друзьям. – Спать хочется. – Никто и не возражал. Раз хочется, значит, хочется. Спи себе на здоровье. А остальные вознамерились дождаться роскошного ужина, обещанного Василисой, да и такой успех не грешно отметить парой-другой бутылочек вина. – Ероха, подойди на два слова, – крикнул Валентин, уже почти поднявшись в спальню.
– Да, Минь… Хотел чего? – спросил тот, входя в комнату к Валентину.
– Слышь, Ероха… – начал Валентин. – Что-то нехорошо я себя чувствую…
– Ложись в кровать, Минь, я мигом за лекарем сбегаю.
– Обожди, не надо лекаря. Отосплюсь, и все пройдет. На всякий случай говорю тебе. Уезжайте завтра из слободы. Все. Бросьте все имущество и уезжайте.
– А ты?
– И я с вами. Просто… Ну ладно. Иди, Ероха, я спать буду.
Ероха вышел из комнаты и, спускаясь к друзьям, все чесал затылок, задаваясь двумя вопросами: «Что это с ним?» и «О чем это он?» Валентин же остался наедине с собой, раздираемый лютым зверем по имени Совесть на мелкие и мельчайшие кусочки, ибо намеревался он сейчас не просто завалиться спать, а отбыть навсегда в свой родной двадцать первый век. По-хорошему надо было бы с ребятами попрощаться, сказать им «спасибо». И не только с ребятами, но и с Василисой, и с мастеровыми. А если уж совсем по-хорошему, то вообще не нужно было в слободу возвращаться. И Василису с мастеровыми и прислугой из слободы надо было бы вытащить.
Но если прощаться и говорить «спасибо», то как объяснить им, почему он бросает их на полдороге? Ведь затащил он их сюда, в слободу, не для того, чтобы Рыбаса-Веттермана прикончить, а для того, чтобы царевича на сторону земщины переманить. Чтобы положить конец разделению на земских и опричных, чтобы смуту прекратить… А дону Альбе так вообще наобещал восстановление единой мировой империи. Но если все эти обещания выполнять, то когда же он домой вернется? Да и не может слиперский полет длиться так долго…
Одним словом, и не хочется, очень не хочется Валентину друзей обманывать, а все одно приходится. Друзей? Разве могут быть друзьями люди, уже помершие сотни лет назад? Лобов говорит, что не могут. Используй их, мол, как тебе надо, и все тут. Валентин и использовал. Но Совесть его все равно грызет. Ох как грызет…
Валентин разделся и лег в кровать. Долго ворочался, не в силах уснуть. Снизу доносился приглушенный гомон. Похоже, Василиса уже не только подала ужин, но и сама присела за стол к ребятам. Все довольные, радостные… Празднуют победу. Стучат кубки, плещется в них вино… Как быть? Подняться, что ли, и рассказать им всю правду?
Валентин и не заметил, когда сон смежил ему веки. Он уже начал проваливаться в бездонную берлогу глубокого сна, когда вспомнил, что сегодня он возвращается домой. В последний момент он ухватился обеими руками за край пропасти и, подтянувшись, выкарабкался на плоское каменистое плато, раскинувшееся перед ним до самого горизонта. Но где же туман? Стоило ему только подумать об этом, как плотный белесый туман, приятно холодящий его кожу, пополз откуда-то сбоку, покрыв сначала все плато, а потом, вспухая до небес, закрыл и само солнце. Валентин сделал шаг вперед, входя в эту белесую, плотную субстанцию, мощно оттолкнулся ногами от каменистой земли и поплыл классическим баттерфляем. Он не видел, куда плывет, но знал, что направление выбрал правильное. В нужное время он перестал грести и встал ногами на дно. Вот и берег. Туман вдруг стал отступать, оплывая, как тающие взбитые сливки. Перед Валентином возносилась ввысь могучая башня, выступающая вперед из бесконечной крепостной стены. Его новый портал, сооруженный им перед отправкой в шестнадцатый век. Добротное сооружение. Уж его-то не взломают злобные черные сущности, как брошенный Валентином домик. Окинув взглядом творение своего разума и оставшись весьма довольным им, Валентин достал ключи и один за другим принялся отпирать пудовые замки, висящие на воротах.

– Роман Михайлович! Роман Михайлович!
– Д-да… – Лобов стоял, вперившись в экран телевизора и держа пульт в руках. Он и сам не знал, почему он включил один из круглосуточных русскоязычных информационных каналов. Будто кто-то подтолкнул его и заставил взять пульт в руки. Это был какой-то бизнес-канал. На экране сидели два молодых человека и обсуждали экономическую ситуацию в мире. В самом низу экрана располагались две полосы – синяя и красная. По синей бежали котировки акций, а по красной неспешно двигалась надпись – новость дня: «Сегодня взорван кортеж заместителя главы федеральной службы стратегических резервов Рыбаса Ю. А.» Лобов глядел на экран и никак не мог оторвать глаз от бегущей строки.
– Роман Михайлович! Валентин просыпается!
Лобов тряхнул головой, словно сбрасывая с себя охватившее его наваждение, и перевел взгляд на дисплей, на котором транслировалось изображение из бокса, где лежал Валентин Василенко. Слипер уже шевелил руками и ногами, поэтому Лобов не мешкая направился в бокс. Ментальную связь со слипером, уже находящимся в портале, устанавливать было поздно, поэтому Лобов, осведомившись у Веры, готова ли она, сразу же начал отсчет.
Валентин открыл глаза и улыбнулся.
– С возвращением! – одновременно приветствовали его Вера и Лобов.
– Привет, – ответил он, не переставая улыбаться. – Я сегодня Рыбаса уничтожил.
– Ну, Валька!.. – всегда сдержанный, корректный Лобов вдруг, словно взорвавшись эмоциями, кинулся к Валентину – обниматься.
– Полегче, полегче, Роман Михайлович, – пыталась остановить его Вера. – Вы его задушите, он же совсем слабый еще! – Но и слипер, и его командир вовсе не слышали ее, продолжая то тискать друг друга в объятиях, то колотить со всей силы друг друга по плечам. – Роман Михайлович, дайте хоть датчики отсоединить и оборудование выключить, провода все оборвете!
На этот раз Лобов послушался и, выпрямившись, осенил себя торжественным, размашистым крестом.
– Спасибо тебе, Господи, от всех русских людей!
Увидев это, Вера прыснула в кулачок.
– Ну, Роман Михайлович, сегодня день открытий. Что ни минута, то что-нибудь новое о вас узнаю.
Несколько сконфуженный этим смехом, Лобов сразу же понизил пафос момента на целый уровень.
– Подождите, я кое-что вам покажу… – Он вышел и через минуту вернулся с телевизором. Пристроив его на стеллаж с аппаратурой, он включил сеть и стал искать, куда бы воткнуть антенну. – Вера, да где же у нас антенная розетка?
– Там же, в едином блоке… – Она подошла к этажерке и помогла Лобову включить антенный кабель.
На экране загорелась заставка: «Новости», – а понизу так и бежала строка с новостью дня.
– Видите? – вскричал Лобов. – Нет, вы видите? Кто-то и здесь взорвал его.
– Видим, – ответила Вера. На этот раз даже без намека на улыбку.
Прозвучала музыкальная заставка, и на экране появилась ведущая «Новостей». «Главной новостью сегодняшнего дня, – объявила она, – является террористический акт против зама главы одного из федеральных ведомств Юрия Рыбаса. С места событий передает наш корреспондент».
Теперь на экране появился молодой человек на фоне неширокой дороги, прорезавшей хвойный лес, припорошенный снежком.
«Сегодня около восьми часов сорока пяти минут невдалеке от подмосковной деревни Хвосты прогремел взрыв, повредивший машину Юрия Рыбаса. – Теперь в кадре был автомобиль с поврежденным передним колесом и сорванными крылом и капотом. – В настоящее время правоохранительные органы активно работают на месте преступления, и вот что они говорят о том, как был совершен этот теракт. Преступников было четверо. Они оставили свою машину у Новорижского шоссе и шли сюда, к деревне Хвосты, шесть километров. На месте преступления найдены улики, свидетельствующие, что правоохранительные органы имеют дело с высокопрофессиональными диверсантами. Это автомобильный аккумулятор и два арбалета».
Услышав такое, Лобов не удержался от скептического замечания:
– По-моему, вы имеете дело с болванами, а не с высокопрофессиональными диверсантами. Это же надо… Переть через лес аккумулятор… А арбалеты… Это вообще в голове у меня не укладывается.
Что говорил молодой человек, пока Лобов давал свою оценку событию, никто не слышал, но теперь рядом с ним появился человек в камуфляже с лицом, наполовину скрытым маской.
«Оперативной группой уже установлен руководитель группы диверсантов, совершивших террористический акт против Юрия Анатольевича Рыбаса, – вещал он. – Только что он задержан. Это сосед Юрия Анатольевича, некто Крачковский, полковник ГРУ, специалист по диверсионной работе».
– Наверное, кто-то сошел с ума, – пробормотал Лобов. – Или я, или они… Но представить себе полковника из ГРУ, тем более спеца по диверсиям, бегающего по лесу с аккумулятором и арбалетом, я просто не могу. Это бред какой-то…
«Полковник Крачковский и раньше был замечен в экстремистских высказываниях, призывающих к свержению существующего в Российской Федерации политического режима. Теперь же он перешел к исполнению своих угроз. И с ним будет разбираться следствие. Задача же опергруппы – найти и задержать соучастников Крачковского по совершенному ими преступлению».
«Спасибо вам большое. Это был руководитель оперативной группы, расследующей по горячим следам совершенное преступление против крупного государственного чиновника. – Камуфлированный исчез из кадра, и корреспондент теперь стоял вполоборота, словно обращаясь к кому-то, находящемуся за кадром. – Сейчас же я хочу предоставить вам возможность получить информацию из, что называется, первых рук. Юрий Анатольевич, как ваше самочувствие? – Камера поехала вправо, и на экране появился Юрий Анатольевич Рыбас собственной персоной. Был он жив и здоров, а крестик из лейкопластыря над правым глазом только придавал его внешности еще больше мужественности и решимости. – Благодарю вас. Все в порядке…» – заговорил Рыбас.
– Этого не может быть! – вскричал Валентин.
– О-ох… – охнула Вера.
– До чего же живуч мерзавец, – прошипел Лобов.
– Я своими глазами видел, как мост вместе с каретой взлетел на воздух… – На Валентина было просто жалко смотреть. Лицо его сразу же осунулось и потемнело.
– А ты видел его в карете? Своими глазами? – уточнил Лобов.
– Но… Шторки на окнах кареты были задернуты. Но среди всадников его не было!
– Значит, его не было там вообще. Чудес не бывает. От взрыва, разнесшего мост и карету на клочки, не уберегся бы и Рыбас. Ладно, Валентин, не расстраивайся. Ты здорово поработал, и у тебя почти все получилось. Тебе удалось подобраться так близко к Рыбасу, как не удавалось и Ракитину. Отдохнешь теперь недельку-другую, наберешься сил…
– Нет!
– Что нет?
– Нельзя мне отдыхать, Роман Михайлович. Объект мой, похоже, совсем в овощ превратился. Я за все время ни разу его собственного сознания не ощутил. Его перед моим вселением как раз по башке здорово огрели и на морозе бросили. Вот он, похоже, и того… Нельзя его без контроля оставлять. А там сейчас как раз такие дела намечаются, что только поворачивайся. Во-первых, переезд в Москву. Во-вторых, ловушка, устроенная мною Рыбасу. Он этого так не оставит и обязательно копать начнет. А я там кое-где наследил. В-третьих, я там только что Скуратова внедрил…
– Неужто самого Малюту? – восхищенно ахнул Лобов.
– Похоже, что его. Так вот, он там начал расследование разворачивать… Одним словом, без меня – никак. Ребята, боюсь, не справятся сами.
– Что ж, убедил. Если самочувствие позволяет… Как ощущения?
– Позволяет, Роман Михайлович. Отличное самочувствие. Отправляйте меня обратно.
– Как вы считаете, Вера? – Лобов пристально поглядел на свою незаменимую помощницу.
– Разве от моего мнения что-нибудь зависит? Вы уже все решили без меня. Ракитин, в конце концов, и не такие рекорды бил. Ну… Проколем ему поддерживающий курс. Если состояние будет ухудшаться, выведем его, в конце концов, из сна насильно.
– Решено. – Лобов выключил телевизор, с экрана которого безмятежно улыбался злейший враг человечества Юрий Анатольевич Рыбас. – Вера, готовьте слипера. Будем отправлять. – И щелкнул тумблером, вновь запуская генераторы.

Валентин открыл глаза и попытался пошевелиться. Почему-то руки и ноги его были скручены. Но не веревкой, как-то иначе, однако очень плотно. Голова его упиралась затылком во что-то твердое, но упругое. И ступни, похоже, тоже. Он попробовал повернуть затекшую шею. Какие-то люди рядом… Он видит их ноги. И звук… Странный такой. Свистящий и одновременно ревущий, будто кто-то раздирает полотняную простыню на полосы. Он попытался поднять голову вверх, туда, откуда шел этот звук, и не смог. Не дало то самое твердое и упругое, в которое он упирался затылком. И тогда, дождавшись, когда стихнет этот звук, он решился подать голос.
– Эй, кто здесь есть? Освободите меня!
– Минька, проснулся наконец! – В полутьме Валентин различил физиономию склонившегося к нему Ерохи. – Вот чертушка, напугал нас вконец. Я его бужу, бужу, а он не просыпается. А когда я вроде тебя добудился, ты кидаться на меня начал. Ну, думаю, значит, спит еще. А времени совсем не было. Вот я тебя в простыню спеленал, чтобы не кидался, и сюда положил.
– Ероха, где мы? – слабым, хрипловатым голосом поинтересовался Валентин.
Вместо ответа Ероха схватил его своими лапищами, поднял одним рывком и поставил на ноги. Боже!.. Красота-то какая! Черное бархатное небо, усыпанное мириадами звезд…
– Летим, Минька, летим! – восторженно заорал Ероха и принялся разматывать опутывавшую Валентина простыню.
Валентин глянул вниз, и у него с непривычки закружилась голова. Под ними бесконечным пушистым ковром от края и до края расстилался лес, скудно подсвеченный голубоватым лунным светом. Кожу холодил ветерок, и Валентин, оставшись совершенно голым после того, как Ероха освободил его от простыни, соорудил из нее некое подобие римской тоги.
Он повернулся, чтобы оглядеться, и первым делом заметил еще один воздушный шар в нескольких сотнях метров отсюда. В корзине этого шара кроме него и Ерохи находились еще Третьяк, Силка и Весна. Валентин задрал голову, чтобы глянуть снизу на шар, и тут Третьяк начал качать масло в горелку. От запального огонька вспыхнуло топливо, и вверх ударило ревущее пламя.
– Ой, батюшки, опять… – взвизгнула Весна.
«Вот что это был за звук», – сообразил Валентин.
К ним собрался было перебраться Сила, но тут же заголосил Третьяк:
– Эй-эй, стой на месте! И так корзину в ту сторону перекосило!
Тогда и Ероха, отступив на шаг от Валентина, нагнулся, поднял с пола какой-то сверток и подал другу.
– На. Одежда твоя. – Валентин сел на пол корзины и принялся одеваться, слушая Ерохин рассказ. – Ты ушел спать, а к нам пришла Василиса с девками. Стол накрыли… Сели мы ужинать, и тут прибегает Михайла Черкасский. Давненько мы не виделись с ним. Вроде и поговорить есть о чем, да и по чарке можно было бы вместе опрокинуть… Но он ни в какую за стол садиться не стал. Отозвал меня в сторону и спрашивает: «Где, Михайла?» – «Спит», – отвечаю. «У Никиты Романовича сейчас Мудр Митряев сидит, отчим Михайлин. Никита Романович ему, оказывается, двести тысяч должен. Мудр предлагает долг простить, а за это просит ему Михайлу с головой выдать. Бежать ему надо». Я в окошко глядь – темно уже. «Куда же бежать? – спрашиваю. – Ворота-то уже закрыли». «Давай ко мне, – говорит князь. – У себя дома спрячу». А тут стук в дверь. Я аж обомлел. Но, слава богу, это Весна прибежала, от хозяйки приглашение принесла. Поблагодарил я князя за предупреждение и восвояси отправил. Подумал сначала у Марфы тебя спрятать до утра. А потом вспомнил, что ты, перед тем как спать лечь, велел уезжать нам завтра. Посоветовались мы быстренько – и решили бежать прямо сейчас. Мастеровые свои печки мигом раскочегарили, шары, Минь, надулись, сам не ожидал, так быстро. И вот… Летим. На этом шаре мы, а на том – дон Альба с Василисой и ее служанками и Добрей-мастеровой.
– Куда летим? – поинтересовался Валентин.
– Куда ветер дует. – Ероха беззаботно расхохотался.
– А где слобода осталась?
Ероха, протянув руку, указал направление, потом, пару секунд подумав, указал градусов на тридцать правее.
– Вроде там…
«Понятно, – подумал Валентин. – Надо найти Полярную звезду. Она должна быть на продолжении Большой Медведицы. – Он поднялся на ноги и долго обозревал звездное небо. Звезд было столько, и все они были такими яркими… Одним словом, с Полярной звездой у Валентина не получилось. – Ничего, – успокоил он себя. – Взойдет солнце – тогда и определимся со сторонами света. Между Москвой и Ярославлем двести пятьдесят километров. Слобода посрединке между ними. Москва – юг, Ярославль – север… Разберемся».
– Ероха, а Веттерман-то жив остался. Не было его в той карете.
– Иди ты… Откуда знаешь?
– Сон вещий видел. Ты думал, что только Марфа такое умеет?
– Что же делать будем?
– Искать.
– Но как? К Никите Романовичу теперь нам соваться нельзя, к царевичу, стало быть, тоже. Получается, Мудра бы надобно найти первым делом и укорот ему сделать.
Валентин молчал, завороженный окружавшей их красотой.
– Слышь, Михайла, чего молчишь-то? Опять заснул, что ли?
– Завтра, Ероха, завтра… – отозвался Валентин. – Утро вечера мудренее.